Маленькая комната, в которую меня привела Эмили, не имела окон. Пахло табаком и алкоголем, но — по счастью — не потом и прочими биологическими запахами. Здесь имелись кровати — лучше, чем койка, на которой я спал в прошлую ночь, но ненамного. На одной из них лежало бельё Эмили. Девушка вспыхнула, покраснев до ушей, и принялась всё убирать. Я отвернулся к свободному спальному месту.
— Чарли, свинья неряшливая! Ещё и в моих вещах рылся! — тихо прошипела девушка.
Я сделал вид, что ничего не слышал.
— Вы позволите мне первой посетить ванную комнату? — обратилась Эмили уже ко мне.
— Я, как истинный джентльмен, просто обязан уступить девушке, особенно в такой малости.
— Премного благодарна, — Эмили улыбнулась и выполнила вполне недурный реверанс. Где-то её научили этому не самому простому движению.
Выпрямившись, она рассмеялась — тихо, с оттенком той особенной, щемящей грусти, которая бывает у людей, заглянувших в своё прошлое и увидевших, как далеко они от него ушли.
— Не помню, когда со мной в последний раз так разговаривали. Наверное, в колледже искусств. Мы, конечно, все были простыми девушками, не из богатых семей, да и учили нас всего лишь быть ремесленницами, иллюстраторами и гравёрами, но атмосфера колледжа была… возвышенной.
Она замолчала, глядя куда-то сквозь стену, и я не торопил её.
— Знаете, мистер Морнингтон, — продолжила Эмили, и голос её стал мягче, словно она говорила о чём-то очень личном, — в Cooper Union пахло не так, как здесь. Там пахло бумагой — хорошей, плотной бумагой для эскизов, и ещё карандашной стружкой, и чуть-чуть — скипидаром из мастерской. Я любила приходить по утрам, когда в классах ещё никого нет. Свет из высоких окон падал на пустые мольберты, и казалось, что сама тишина ждёт, когда её заполнят красками.
Она провела рукой по столу, словно разглаживая невидимый лист.
— У нас были строгие наставницы, но они верили в нас. Мисс Кэбот говорила: «Девушки, вы не просто учитесь рисовать. Вы учитесь видеть». И мы пытались. Смотрели на гипсовые слепки, на драпировки, на натюрморты — яблоки, кувшины, букеты, которые приносили из ближайшей лавки. А иногда, если повезёт, позировала модель в длинном платье. Натурщиц, обнажённых, нам, конечно, не показывали — куда нам, женщинам. Но даже того, что было, хватало, чтобы забыть, что за дверью — шумный, грязный Нью-Йорк.
Эмили усмехнулась, и в этой усмешке было что-то горькое.
— А по вечерам мы сидели в маленькой чайной на углу и спорили о том, что такое настоящая красота. Одна говорила — гармония, другая — правда, третья — выражение души. А я молчала и думала: «Красота — это когда забываешь, что тебе завтра нечем заплатить за комнату». Но вслух, конечно, не говорила. Не хотелось разрушать ту самую возвышенность.
Она вздохнула и поправила сбившийся рукав.
— А потом я встретила Чарли. И всё кончилось.
— Что именно? — спросил я тихо.
— Всё. И колледж, и мечты, и та девушка, которая верила, что её руки и созданы для кисти, а не для того, чтобы удерживать равновесие на палубе, пока какой-нибудь пьяный матрос орёт ей вслед непристойности. — Она посмотрела на свои пальцы — тонкие, с чистыми, аккуратными ногтями. — Я даже заявку на стипендию не оформила. Думала, успеется. А потом стало не до того.
Эмили резко поднялась, одёрнула юбку и направилась к двери, но на пороге задержалась.
— Извините, мистер Морнингтон. Я не хотела вам это рассказывать. Просто… — она повела плечом, — вы первый человек за долгое время, который говорит со мной так, будто я ещё что-то значу. Не как с вещью. И это, знаете, немного разрывает сердце. Но я сейчас схожу в ванную, приведу себя в порядок, и мы больше не будем об этом вспоминать. Хорошо?
— Как скажете, мисс Бёрнс, — ответил я.
Она кивнула и вышла, оставив после себя запах дешёвых духов и той особенной, хрупкой грусти, которую не вытравить ни работой, ни виски, ни скитаниями по грязным портовым городам.
Вернулась она довольно быстро. Без своего сценического грима, с распущенными влажными волосами, с одеждой, наброшенной на влажное тело, она выглядела нежной. Живым человеком. Настоящим. Пластическая хирургия и медицина моего мира убрали с моего лица возрастные изменения, превратив мужчину, подходящего к пятидесяти, в юношу двадцати пяти лет. Гормоны мне подкрутили тоже — так что мой взгляд сейчас отражал весь мой мужской интерес. Эмили заметила это, покраснела, но явно не от смущения.
— Пойду, оценю здешнюю ванную комнату.
Оценивать было, откровенно говоря, нечего. Крохотная каморка, тазик и вода — достаточно тёплая, но не горячая. На корабле с этим всё было куда лучше. Задерживаться здесь мне не хотелось, так что мылся я хоть и тщательно, но быстро.
Вернувшись в комнату, я застал Эмили на её кровати. Девушка, облачённая в ночную сорочку на голое тело, курила. Понять, кого она ждала, было нетрудно.
— Я не люблю запаха табака, Эмили.
Она сразу погасила сигарету в пепельнице.
— Что ещё вы не любите, мистер Морнингтон? Лишнюю одежду?
Несколько секунд сомнений — и Эмили всё же решилась. Она сбросила бретельки с плеч, позволяя ткани съехать с груди. В её взгляде ещё мелькала напряжённость: видимо, продавать себя не было для неё чем-то естественным. Я повернулся к двери — убедился, что её можно закрыть. Замок был не самый надёжный, но хоть что-то.
— Ещё я не люблю торопиться, — сказал я. — И не люблю, когда кто-то врывается и начинает кричать.
— Он… — Эмили отвернулась. — Он не придёт до утра. Чарли всё ещё надеется на возобновление отношений, но…
Она указала на кровати. Спали они раздельно.
— Я не давала ему к себе прикоснуться уже больше года. Чарли боится, что я выберу другого, — Эмили хмыкнула с горечью. — Естественно, выберу. И потому не придёт. Побоится увидеть своими глазами, как его худшие предположения сбываются. Но…
Она вновь посмотрела на меня — прямо в глаза.
— Давайте не будем о нём. Артур. Могу я звать вас по имени?
Я сделал шаг навстречу и протянул руку к её лицу. Эмили напряглась, пересиливая себя, чтобы не отодвинуться, прикрыла глаза. Слишком привыкла, что руки бьют. Но моё касание было ласковым; девушка быстро расслабилась и даже подалась навстречу.
— Утоли моё любопытство. На что ты надеешься?
Эмили резко распахнула глаза, попыталась отстраниться, но я перехватил её голову, удерживая крепко, однако не причиняя боли.
— Приятно провести время — это понятно. Ты привлекательна, так что такое желание я полностью одобряю. Денег я вам подкину. Не потому, что мы переспим, а просто потому, что вы оба — жертвы обстоятельств. И, хоть и вляпались по полной, с криминалом себя связывать не хотите. Даже Чарли, несмотря на характер, мечтает расплатиться с долгом и начать новую жизнь.
Продолжая удерживать её голову левой рукой, правой я начал медленно и нежно ласкать её плечо. Надо было перевести её напряжение во что-то иное. Женщине нужно расслабиться, оставить тяготящие её мысли, чтобы отдаться процессу.
— И всё же, — сказал я. — Позволь себе немного помечтать. Скажи, чего бы ты хотела? Максимум, на который ты готова надеяться? Предел твоих мечтаний здесь и сейчас?
Эмили, больше не пытавшаяся отстраниться, отвела взгляд, задумавшись.
— Ну… как ты и сказал, начать новую жизнь. Чтобы все долги остались позади. Чтобы всё, что меня окружает, стало просто воспоминанием, редким ночным кошмаром.
Я хмыкнул, присел — так, чтобы оказаться лицом на уровне её груди. Полы сорочки доходили почти до щиколоток. Я положил ладонь на её ступню и начал медленный подъём — это вновь вызвало у Эмили исчезнувшую было красноту на лице и ушах.
— Вот видишь, как всё просто.
Она нахмурилась — даже с какой-то обидой.
— По-твоему, это просто?
— Конечно, — кивнул я. — Я приехал в Колон, чтобы вытащить своего человека, похищенного пиратами. Пятьдесят тысяч выкупа просят.
Глаза девушки расширились.
— Вы, я уверен, должны тысяч пять, может, чуть больше. Точно не десятку.
