Эмили нервно кивнула, подтверждая мою догадку.

— Купить продажную любовь просто, — продолжил я. — Хотя люди моего достатка делают это несколько иначе: крутят романы с актрисами, певицами. Но и там всё довольно меркантильно. А вот так — остаться наедине с женщиной, чью маленькую, но важную мечту ты можешь исполнить просто движением руки… — моя улыбка стала шире. — Я обещаю, что вытащу вас. Закрою долг, отгоню бандитов — они не любят лишаться должников. Дам денег на первое время. Мне всё это будет несложно. Минимум усилий.

Эмили, ещё не смевшая целиком поверить моим словам, уже начинала расцветать счастьем.

— Ты… правда…?

— Да, мисс Бёрнс, — кивнул я. — Где-то через месяц вы сможете начать новую жизнь.

Эмили была благодарна мне. По-настоящему благодарна — даже за одно обещание. Настолько благодарна, что все старания девочек из борделя меркли и тускнели в сравнении с чистым счастьем, которым Эмили спешила поделиться.

Церковь, в которой служил отец Эспиноса, стояла на окраине Колона — там, где мощёные улицы уступали место утрамбованной грязи, а вывески на испанском соседствовали с французскими плакатами, призывавшими рабочих к трезвости и усердию. Небольшое здание из выцветшего розового камня, с облупившейся штукатуркой и массивными деревянными дверями, потемневшими от времени и тропических ливней, пряталось между двумя складами, словно стыдясь своего соседства с миром торгашества и суеты. Внутри царил полумрак, который не могли разогнать даже свечи, воткнутые в железные подсвечники у алтаря. Пахло ладаном, сыростью и старой, выцветшей тканью, которой были задрапированы стены. Скамьи, грубо сколоченные из дешёвого дерева, не знали лакеев с полировкой — на них сидели рабочие в пропотевших рубахах, матросы с обветренными лицами, местные женщины в поношенных платках, а по углам, на низких скамеечках, жались полунищие индейцы из джунглей, которых французы нанимали за гроши расчищать трассу будущего канала. И над всей этой беднотой, над запахами дешёвого табака, перегара и скорби возвышалась фигура отца Эспиносы — негромкая, но властная. Голос его, мягкий и усталый, лился под низкие своды, как вода, которая точит камень, обещая спасение тем, кто забыл, что это такое.

Рамон сидел в самом углу, в густой тени, и не слушал проповедника — он был занят тем, что изучал прихожан. Рамон знал этот город с детства. Он рос в трущобах Колона, в мире, где закон принадлежал тому, у кого больше денег или быстрее рука. В шестнадцать лет сбежал из дома и подался в береговую охрану Колумбии, где быстро научился обращаться с карабином и читать карты мангровых зарослей. Отслужив пять лет, вернулся в Колон — и обнаружил, что город, который он помнил, исчез. Его сожрали французы со своими каналами и бараками для рабочих.

Когда проповедь закончилась и народ потянулся к выходу, Рамон остался сидеть, наблюдая за опустевшим залом. И совершенно внезапно увидел на одной из скамей молодого европейца. Мужчина в добротном костюме сидел совсем не в той позе, в какой принято сидеть в церкви. Расслабленно, с видом хозяина положения. Удивило Рамона другое: до последнего мгновения он этого гостя не замечал. И, судя по выражению лица отца Эспиносы, не он один. Рамон глянул в другой угол, где сидел Себастьян. Мужчины переглянулись — и поняли друг друга без слов.

Если Рамон служил в береговой охране, то Де ла Крус, получивший военное образование в Колумбии, был в инженерных войсках и дошёл до капитана. Участник гражданских войн, Себастьян Де ла Крус вместе с Рамоном Флоресом и отцом Хосе Мария Эспиноса входили в La Causa. В городе и окрестностях они выступали старшими офицерами движения, и наличие чужака, который явился сюда явно не на проповедь, — это могло стать проблемой.

Церковь медленно пустела. Прихожане получали последние наставления от отца Эспиносы и, недоумённо посматривая на европейца, уходили. Наконец, последний из них с грохотом закрыл за собой тяжёлую створку, погружая старое здание в тишину и полумрак.

— Не могу в полной мере оценить ваши профессиональные качества, падре, но, судя по реакции прихожан, вы великолепный проповедник, — сообщил молодой мужчина.

Рамон и Себастьян остались на своих местах. Рамон проверил револьвер, медленно взводя курок. Отец Эспиноса, сохраняя невозмутимость, поблагодарил:

— Спасибо, сын мой. Я вижу тебя впервые в этих стенах.

Мужчина поднялся и чуть склонил голову.

— Артур Морнингтон, падре. Я искренне постарался никак и ничем не помешать церемонии, — он развёл руками в извиняющемся жесте.

— У тебя это получилось, сын мой, — благосклонно кивнул Эспиноса.

Артур поднялся, держа в руке трость, и неспешно двинулся к алтарю.

— Признаться, падре, я немного завидую вашей пастве. Жизнь у этих людей сурова. Бедность, голод, тяжёлый труд. Господь послал им вдоволь испытаний, но в то же время одарил их способностью радоваться малому. День прошёл удачно — вся семья наелась досыта. Чудо. Маленькое счастье, праздник. Простые заботы. Простые радости.

Артур аккуратно зажёг несколько свечей. Рамон не сумел сосчитать — слишком далеко сидел.

— Мне не на что жаловаться. Я не беден. Я не забочусь о том, что буду есть завтра, послезавтра или через неделю. Помимо денег и имущества, у меня есть знания, навыки, кое-какие связи. Со временем этого нематериального капитала станет ещё больше. И через год, два или три, даже если я лишусь всего — денег, имущества, даже если влезу в баснословные долги, — я всё равно не буду беден. Я верну себе состояние быстрее, чем половина вашей паствы сможет купить себе новые штаны.

Морнингтон повернулся к отцу Эспиносе.

— Только и груз испытаний, посланный мне Богом, несопоставим с тяготами вашей паствы, падре. На мне лежит ответственность за судьбы многих людей. Этот груз давит. И ни вкусная пища, ни плотские удовольствия не способны принести облегчения. — Артур улыбнулся и поднял руки в защитном жесте. — Я не грешу гедонизмом, падре, нет. Живу очень скромно. Много работаю. Но я лишён маленьких человеческих радостей. Лишён чудес и простого счастья.

Улыбка на лице Морнингтона стала грустной — очень похожей на ту, с которой отец Эспиноса порой смотрел на свою паству.

— Вижу, вам тоже знаком груз ответственности. У вас нет богатства, чтобы помочь своей пастве. Остаётся только борьба. Только дело. Только La Causa.

Рамон едва не бросился на чужака, едва не выхватил пистолет. Но он не мог понять, кто этот человек. Что за зверь перед ним.

— Я всего лишь настоятель этого храма, — произнёс отец Эспиноса, взяв себя в руки после минутного замешательства.

Артур хмыкнул и сначала посмотрел прямо на Рамона, а затем на Себастьяна.

— А эти джентльмены, конечно же, просто служки. Но я всё понимаю. Вы не знаете меня и обязаны проявлять должную осторожность. Я пришёл к вам… — он задумался на секунду. — Не знаю, уместно ли будет сказать «деловое предложение». Нет, речь идёт именно о долговременном сотрудничестве к взаимной пользе.

Он взмахом руки пригласил Рамона и Себастьяна подойти.

— Джентльмены, не прячьтесь. Давайте поговорим свободно. Уверен, моё предложение вас заинтересует.

— ¿Por qué todavía no hemos tirado a este hijo de la gran puta a la calle? ¿O no le hemos pegado un tiro, perdóneme Dios? — спросил Рамон, недоумевая, почему они всё ещё не вышвырнули чужака на улицу и не пристрелили его.

— Cálmate, hijo mío, — ответил отец Эспиноса. — Escuchemos этого viajero — выслушаем, что он скажет. Dios nos pide paciencia, сын мой. Бог велит нам быть терпеливыми, даже с теми, кто ещё не нашёл пути.

Он повернулся к европейцу.

— Мы слушаем тебя, сын мой.

Де ла Крус действительно подошёл ближе — и замер у края скамьи, расслабленно, но в то же время демонстративно показывая готовность в любой момент пустить в ход оружие. Артур заметил это, но не выказал беспокойства.

— Позвольте коротко представиться. Мои предки — древний британский род, но сам я родился в далёкой Азии и на Туманном Альбионе никогда не бывал. Я был офицером в местных войсках, затем работал в правительстве. Теперь перебрался в Штаты и начал своё дело. Отправил доверенного человека в Южную Америку на переговоры, а его по пути вероломно захватили Береговые братья.