Харви Маккласки родился в Колумбусе, штат Огайо, тридцать два года назад. Отец, Томас Маккласки-старший, был редактором местной газеты «The Columbus Gazette» — небогатого издания, которое держалось на плаву благодаря упорству и дешёвой типографской краске, чей едкий запах въелся в одежду и, казалось, в саму душу Харви с детства. Мать, Маргарет, урождённая Уайт, вела домашнее хозяйство и умерла, когда Харви было четырнадцать. Половину детства он провёл в окружении типографской краски и свинца литер, помогая отцу вёрстывать полосы и править гранки. Томас-старший, человек жёсткий и немногословный, не баловал сына нежностями, но приучил к порядку и работе — той работе, что пачкает пальцы, но редко дарит удовлетворение.
Харви получил среднее образование в колледже при местной школе, затем отучился два года в университете Огайо, но диплома так и не получил — не хватило усидчивости. Вместо этого он устроился в газету к отцу, а после его смерти продал дело и перебрался поближе к Нью-Йорку. Журналистом он был не особо выдающимся: не болел делом, не вникал в беды и тяготы людей, о которых писал. Не злой по натуре, он тем не менее относился с некоторым пренебрежением и превосходством к людям труда — тем, кто пачкал руки грязью, а не чернилами. Однако в среде журналистов, очевидно, был принят как свой: умел поддержать беседу, знал нужные имена, не чурался выпивки и кабацких посиделок. В Нью-Йорк полностью переехал четыре года назад, чтобы делать карьеру в большой журналистике. Работал репортёром в нескольких мелких газетах, теперь числился в штате «New York World» — писал о городской жизни, экономике, иногда о технологиях. Статьи его были сухи, фактологичны и безлики — их читали, но не запоминали. Они были как газетная бумага, на которой печатались: нужны сегодня, завтра их место в мусорной корзине.
Рейнольдс осознал, что хорошо понимает человека на стуле. Мотивы, взгляды на жизнь, отношение к миру в целом и к отдельным его проявлениям. Политическая и гражданская позиция, интересы, характер, даже отношение к женщинам. Артур, задавая правильные вопросы, узнал о брейкере больше, чем тот сам знал о себе. Харви был интеллигентом, но не до конца. Детство и юность в Колумбусе наложили на него отпечаток, воспитав в мужчине привычку к кабачным дракам, некоторой грубости, склонности к браваде — и толерантность к насилию. Он не лез в драку первым, но и не отступал, когда его задевали. В этом он был похож на многих, кто вырос на границе цивилизации и дикости, где кулаки часто заменяют слова.
В среде нью-йоркских интеллектуалов, где Харви вращался, тема «технологического рабства» стала модной не так давно, и Харви подхватил её как свою — не из нужды, а из желания быть на волне, разделять тревоги «передовых умов». Ему нравилось чувствовать себя посвящённым, нравилось, что его слушают, когда он рассуждает о вреде машин. Это было его маленькое торжество в городе, где он оставался одним из многих — тем, кто пришёл покорять Нью-Йорк, а вместо этого был покорён им.
И вот здесь они перешли к «Рыцарям Молота». Морнингтон вдумчиво, шаг за шагом, вытаскивал из Харви каждую деталь, каждую подробность. С кем общался? Какие темы обсуждали? Кто первый заговорил про рыцарей? Как? Когда? Как прошла первая встреча? Как происходило посвящение? Рейнольдс понял, чего хочет добиться Артур. Пусть Харви не знал имён организаторов, зато он прошёл через вербовку, а это сразу десяток человек, десяток нитей, потянув за которые можно подняться выше.
Харви познакомился с «Рыцарями» почти два года назад, через знакомого критика — некоего Эдмунда Фэрчайлда, писавшего рецензии для «The Nation». Сам Харви стал рыцарем только через полгода — его проверяли, приглашали на закрытые собрания, оценивали лояльность. Первое время участие оставалось насквозь формальным: он писал листовки и манифесты, иногда выступал сам, рассказывая неофитам об опасности автоматонов. И насколько скучным журналистом он был, настолько оказался хорошим оратором. Умел держать паузу, понижать голос, смотреть в глаза. Люди слушали — и верили. В этом был его маленький, горький талант.
На посвящении Харви средь бела дня пробрался в доки и сбросил автоматона в воду, якобы случайно. Отделался лёгким штрафом — полиция не стала связываться с «несчастным случаем» на производстве, тем более что никто не пострадал.
Последние полгода Харви возглавлял один из кружков и даже расширил круг своих последователей с десятка, предоставленного «Рыцарями», до трёх десятков. Он отбирал новичков сам — тех, кто казался ему достаточно надёжным и злым. Однако до недавнего времени вся деятельность кружков оставалась насквозь… пустой. Собрания, споры, листовки, лозунги. Никаких действий. Только слова, слова, слова.
Лишь три месяца назад Харви с самыми преданными из своих людей вышел на первую реальную акцию — разбил несколько автоматонов на ночной стоянке в Бруклине. Это было страшно, потом — пьяняще. Впервые в жизни он почувствовал себя не наблюдателем, а участником. Затем последовали походы в доки и прочие подобные мероприятия, оканчивающиеся порчей трёх-пяти автоматонов. Каждый раз Харви и его люди возвращались домой с чувством выполненного долга и удивлением от собственной безнаказанности. Они привыкли ломать машины. Привыкли, что за это ничего не бывает.
А вчера они вышли уже всем составом. Отряд Харви — тридцать два человека, разбитых на четвёрки, — разгромил мастерскую по ремонту автоматонов на Бауэри. Харви командовал сам, указывая, куда бить и что крушить в первую очередь. Затем они ещё погуляли по району, ломая все встречные экипажи с механическими лошадьми. При появлении полиции отступили организованно, без паники — сказывались репетиции на пустырях. Харви был доволен собой. До сегодняшнего утра. Сейчас он был похож на выжатую тряпку — мокрую, бесформенную, брошенную на пол. Морнингтон заставил журналиста рассказать всё.
Допрос занял несколько часов. Они вернулись в основное помещение, и Артур первым сдёрнул с головы матерчатую маску.
— Дышать невозможно, — поморщился британец.
Рейнольдс тоже убрал маску и просматривал записи в блокноте, а сам думал. То, что он увидел только что — это не навыки офицера колониальных войск, помогающего отцу с подсчётом финансов. Если история, которую Морнингтон рассказал Грину, имела под собой хоть какие-то основания, то Артур там, в далёкой Азии, был не счетоводом. Морнингтон был шпионом — настоящим, действующим, тем, кто умеет не только убивать, но и заставлять говорить. А кто ещё мог так скрупулёзно вести допрос несколько часов подряд? Только слишком уж молод. Сам Рейнольдс, имевший лихую и насыщенную жизнь, разменял уже четвёртый десяток и едва поспевал за мыслью Морнингтона. Это во сколько Артур начал, чтобы к текущему возрасту наработать такой опыт и широту знаний? Вопрос, на который у Рейнольдса не было ответа.
— Стэн, этого, — Морнингтон кивнул себе за спину, туда, где за дверями остался Харви. — Аккуратно помять и подсунуть в какую-нибудь больницу. Только аккуратно! Мне не нужен калека и инвалид, просто чтоб он подольше полежал и подумал о жизни.
Колфилд с серьёзным видом, а не со своей привычной ухмылкой, кивнул.
— Сделаем в лучшем виде, сэр.
Причину, по которой южане так уважали Морнингтона, Рейнольдс тоже не понимал. Чем-то Артур их зацепил, да так глубоко, что даже его происхождение — британское, чуждое для них — южан не заботило совершенно. Было в нём что-то такое, что говорило громче слов и сильнее крови.
Морнингтон тем временем повернулся к Рейнольдсу.
— Имена у тебя есть. Сам этим ни в коем случае не занимайся — только через кого-нибудь. Я бы ограничился проверкой и внешним наблюдением. Надо установить, существуют ли все эти люди вообще и чем сейчас занимаются. Я почти уверен, что многие из них уже исчезли — брейкеры на данном этапе свою задачу выполнили, да к тому же привлекли к себе много внимания. Легче потом воссоздать их заново, чем пытаться поддерживать текущую структуру.
Сэм кивнул. В его голове уже начал вырисовываться план, как обойти полицию и получить нужную информацию не подставляясь.
