В общем, я продолжал самоустраняться, лишь направляя действия коллектива и ставя конкретные цели, дабы быстрее натаскать сотрудников на самостоятельность, когда к нам зашёл охранник. Конкретно этого я по имени не знал — в штат подразделения охраны уже успели набрать людей, а ресепшн и даже внутренняя телефонная связь пока не работали, так что один из охранников с ворот бегал посыльным.

— Сэр, там некий господин Грин, журналист из Атланты.

Я кивнул:

— Спасибо. Пригласите господина Грина в мой кабинет и, будьте добры, проводите.

— Конечно, сэр, — кивнул охранник и удалился.

Рейнольдс проследил за его уходом и заметил:

— Ты так разговариваешь с персоналом. Слишком… мягко. Даже как-то фамильярно.

Меня такая оценка немного удивила. Я собрался было ответить, но не успел.

— Только давай без мудрёных цитат, пожалуйста, — поморщился Рейнольдс.

Я хмыкнул.

— Как хочешь. У меня нет причин грубить парню на ровном месте. Он выполняет свою работу и делает это хорошо. Только и всего.

Пока Августа провели через здание, я успел вернуться в свой кабинет и даже налил чай. Грин вошёл и, после короткого обмена приветствиями, признал:

— У вас удивительный офис, мистер Морнингтон. Производит неизгладимое впечатление. Я, признаться, не ожидал увидеть такое в Нью-Йорке — скорее где-нибудь в Париже или Лондоне. У нас в Атланте, знаете ли, всё попроще. Мы только-только отстраиваться начали, и до таких… таких масштабов нам ещё далеко.

— Для того и создан, — кивнул я, жестом приглашая сесть. — Что привело вас в Нью-Йорк, Август? Неужели хотите взять у меня интервью? Чаю?

Грин слегка удивился, но, подумав, кивнул:

— Пожалуй, да.

Чай был, кстати, посредственным. Неплохим, нет — натуральным, однако отсутствие сотни лет селекции всё же сказывалось. Где-то там, в моём будущем, люди пили напитки, которые этому столетию даже не снились.

— Нет, я прибыл не ради интервью. Вообще, признаться, я закончил карьеру журналиста, — поделился со мной новостями Грин, и в голосе его прозвучала та особая, горьковатая нотка, с которой люди сообщают о смерти чего-то, что когда-то любили.

Мои предположения оправдались на все сто — только вместо политики Грин всё же решил попробовать бизнес.

— И что вынудило вас пойти на подобный шаг? Случилась какая-то неприятность? — спросил я с вежливым интересом, хотя внутренне уже прикидывал, куда он клонит.

— В каком-то смысле, — с напускным смущением подтвердил Грин. — Я попробовал переработать вашу историю, облечь её в художественную форму, не называя имён, само собой. И встретил полное непонимание у всех, кого считал друзьями. Ваша история, мистер Морнингтон, привела меня в восторг. И вызвала глухое раздражение, смешанное с подспудной завистью, у людей, которых я считал единомышленниками. Это сподвигло меня… пересмотреть своё отношение к жизни, наверное.

Интересный поворот, если это правда, само собой. Да и зачем бы ему врать? Но ситуация внезапная, конечно. В такие моменты всегда полезно помнить, что дарёному коню в зубы не смотрят, но и седлать его без оглядки не стоит.

— Мне, признаться, очень любопытно, что именно вызвало у них негативную реакцию. Вы написали про британца, который обставил свои дела где-то в Азии?

Грин отрицательно покачал головой, отставил чашку и подался вперёд, словно собирался доверить мне великую тайну — ту самую, из-за которой его и выставили за дверь.

— Ожидаемый интерес, сэр. Нет, не совсем. Главный герой — шотландец, и постоянно называет себя разными именами. Настоящий Том Сойер, прости Господи. Только… — Он махнул рукой, и в этом жесте было столько досады, словно он пытался отогнать назойливого комара. — Не знаю, книгу не приняли. Одни говорили, что я не журналист, а тори. Вы, возможно, не знаете…

— Знаю. Во времена Американской революции патриоты использовали это уничижительное прозвище для тех колонистов, кто оставался верен королю Георгу III, — кивнул я.

— Ваши познания поражают широтой, — позволил себе польститься Август, и в его голосе впервые за весь разговор прозвучало искреннее уважение. — Нечасто встретишь иностранца, знаете ли, который так свободно разбирается в нашей истории. У нас в Атланте иные считают, что мир вертится вокруг Джорджии, а всё остальное — так, богом забытые земли.

Я молча поднял чашку, давая ему время собраться с мыслями. Тишина в кабинете стояла такая, что слышно было, как потрескивают угли в камине.

— Впрочем, «тори» — это было самое безобидное, — продолжил Грин, и в голосе его проступила горечь, та самая, что въедается в душу, когда тебя предают те, кого ты считал своими. — Нашлись и те, кто обвинил меня в дурном вкусе. Мол, пишу я топорно, герой у меня картонный, сюжет надёрган из дешёвых английских книжонок. — Он усмехнулся, но усмешка вышла кривой, словно он сам не верил, что такое могло случиться с ним, с человеком, который всегда считал себя мастером пера. — Один критик так и сказал: «Грин пытается подражать европейским романистам, но у него выходит бульварное чтиво. Если это литература, то я — китайский мандарин». Другой добавил: «Мы такое уже читали, и не раз. И каждый раз это было плохо. В этот раз не лучше».

Я слушал, показывая положенное участие, хотя в душе ситуация меня даже забавляла. Критика, направленная на качество текста, была для Августа, вероятно, самой болезненной — ведь она била по его профессиональной гордости, по тому самому, чем он дорожил больше всего на свете. Журналист без гордости — всё равно что солдат без ружья.

— Но хуже всего, — Август понизил голос, словно делился чем-то постыдным, таким, о чём вслух не говорят даже в тесном кругу, — оказались обвинения в безнравственности. Мол, герой мой — вор, и никакие красивые слова этого не изменят. Один из редакторов, с которым я когда-то делил обед, заявил при всех: «Грин преподносит воровство как доблесть. А мы должны восхищаться ловкостью рук? Нет уж, увольте».

Он помолчал, разглядывая чай в своей чашке, но, кажется, видел не его, а тот самый редакторский стол в Атланте, за которым решались судьбы и где его собственная судьба была решена без него.

— Спрашивали, как я отношусь к заповеди «не укради». Намекали, что мой герой — всего лишь удачливый казначей, а не Робин Гуд. И если я восхищаюсь таким, то, стало быть, и сам не прочь… — он не договорил, махнул рукой с досадой, будто отгонял муху, которая уже успела укусить.

Восхитительное лицемерие южных «нравственных ценностей», подумал я. Там, где одни вешают за воровство лошади, другие спокойно крадут миллионы — и никто не пикнет, если вор принадлежит к «нужному» кругу.

— Понимаю, — сказал я ровно. И это было правдой — я действительно понимал, как работает этот механизм. Видел его в сотне разных миров.

— А последней каплей стало обвинение в неуместности, — Август поднял на меня глаза, и в них стояла такая тоска, что мне стало почти жаль его. Почти — потому что жалость редко бывает полезна, особенно в бизнесе. — Мол, Атланта лежит в руинах, люди строят свои дома заново, а я пишу о том, как какой-то европеец ловко украл деньги. — В его голосе зазвучала обида, которую он явно копил долго, как старый долг, который никто не собирался возвращать. — Один из старших коллег сказал: «Сейчас не время для бульварных романов. Сейчас время для работы. Грин, видимо, забыл, что такое настоящая забота о своём крае». После этого в редакции я стал почти чужим. Люди, с которыми я здоровался за руку, перестали замечать меня в коридоре.

Он замолчал, и в тишине кабинета было слышно, как за окном простучали копыта механической лошади — мерно, ритмично, словно само время отбивало шаг, отсчитывая секунды до того момента, когда нужно будет принимать решение.

— Знаете, мистер Морнингтон, — Август поставил чашку на стол и посмотрел на меня с тем выражением, с которым люди признаются в самом сокровенном, — я думал, что написал историю о том, как человек с умом и смелостью может обойти тех, кто считает себя хозяевами жизни. Я думал, это будет интересно людям, которые сами видели, как их дома сжигают, а земли раздают тем, у кого больше денег. А оказалось, что им интереснее, чтобы я писал о смиренном труде и смиренных надеждах. Или чтобы я вообще молчал.