— А вот эта мне особенно нравится, — Билли остановился перед большим полотном в позолоченной раме.

На картине был изображён старик в изношенной одежде, сидящий на пороге пустого дома. В руках он держал детскую тряпичную куклу, а за его спиной в сумерках угадывались призрачные женские силуэты. Элинор чуть склонила голову набок, разглядывая холст.

— Я, признаться, не совсем понимаю мысль художника. Почему старик так бережно сжимает эту… старую игрушку? И эти тени за спиной? Создаётся впечатление, что они тянутся к нему, но он их не замечает.

Билли улыбнулся — ему было приятно, что спутница обратилась к нему за объяснением. Он поправил очки и шагнул ближе к картине.

— Это работа Джорджа Иннесса. Его обычно причисляют к школе «Хадсон-Ривер», но здесь он уже отошёл от их классического пейзажа в сторону более глубокого, эмоционального реализма. — Билли указал тростью на нижний край холста. — Стиль называют тональным — видите, как все словно окутано дымкой? Художник не столько изображает предметы, сколько передаёт настроение. Этот старик — аллегория. Он потерял семью. Жена и дочери умерли, а он остался. И теперь живёт только воспоминаниями, которые его же и преследуют. Кукла — это все, что у него осталось от прошлого. Поэтому он так вцепился в неё, словно от этого зависит его жизнь.

Элинор замерла, вглядываясь в полотно с новым пониманием.

— Так вот почему тени такие печальные… — тихо сказала она. — Они не угрожают ему. Они просто хотят, чтобы он их наконец заметил.

— Именно, — кивнул Билли, чувствуя, как теплеет внутри от того, что она уловила его мысль. — Иннесс считал, что искусство должно трогать душу, а не просто радовать глаз. И здесь он этого, бесспорно, достиг.

Девушка чуть-чуть, насколько позволяли приличия, прижалась к кавалеру, чтобы придать своим следующим словам оттенок интимности.

— Ты заставляешь меня чувствовать себя совершенно необразованной девочкой, — доверчиво поведала Элинор, и в голосе её слышалась мягкая, почти кокетливая улыбка.

Билли открыл было рот, чтобы возразить, — он и не думал её ни в чем укорять, напротив, ему льстило, что она слушает его с таким неподдельным интересом, — но девушка уже отстранилась и потянула его к следующей картине. А Блэк млел. Пусть такие мимолётные касания пока оставались максимумом, который дозволяла Элинор, даже они заставляли Билли терять голову. Каждая встреча оставляла его в состоянии возбуждённого счастья, после которого оставалось только нетерпение и жажда следующей.

Они закончили знакомство с картинами и должны были остаться на встречу с художниками, но Элинор выбрала момент и утянула своего спутника на улицу. Билли был совсем не против променять что угодно на возможность остаться с девушкой наедине.

Свежий вечерний воздух ударил в лицо, и Элинор, сделав глубокий вдох, рассмеялась — звонко и свободно.

— У меня голова кругом идёт от всех этих имён и стилей, — призналась она, поднимая на Билли сияющие глаза. — Ты, наверное, считаешь меня ужасно недалёкой.

— Ничего подобного, — возразил он, чувствуя, как сердце начинает биться чаще от одного ее взгляда. — Вы… вы просто не имели возможности заниматься этим систематически. Но ваш вкус безупречен, мисс Уэллс. Вы выбрали именно ту картину, которая стоила того, чтобы о ней говорили.

— Может быть, — она чуть склонила голову, и прядь волос выбилась из-под шляпки, упав на щеку. — А может, я просто хотела услышать, как вы объясняете, Билли. У вас это очень хорошо получается. И голос у вас… приятный.

Он сглотнул, не зная, что ответить. Элинор, заметив его смущение, мягко улыбнулась и взяла его под руку — жест, который она позволяла себе лишь в такие уединённые минуты.

— Пойдёмте, — сказала она. — Прогуляемся по парку, пока совсем не стемнело. И вы расскажете мне еще что-нибудь. О чем угодно. Мне нравится, когда вы говорите.

Они свернули на боковую улочку, где тени от газовых фонарей ложились на брусчатку длинными, колеблющимися полосами. Элинор оглянулась через плечо и, заметив в отдалении две фигуры в штатском, которые держались на почтительном расстоянии, чуть заметно нахмурилась.

— Билли, а где твоя охрана? — спросила она как бы между прочим. — Я уже почти привыкла к этим молчаливым госпадам.

Блэк улыбнулся, польщённый её заботой.

— Мои парни где-то рядом, — кивнул он в сторону темнеющего конца улицы. — Они люди понятливые, не крутятся на глазах. Не портить же мне свидание, верно? — Он легонько сжал её пальцы, лежавшие на его рукаве. — К тому же, какой толк от охраны, которая маячит у тебя за спиной? Элинор, я хочу наслаждаться вечером, а не чувствовать себя под надзором.

Она ничего не ответила, лишь снова устремила взгляд вперёд, но Билли показалось, что в её позе мелькнуло едва уловимое напряжение — впрочем, он тут же забыл об этом, увлечённый разговором.

Билли, все ещё находясь под впечатлением от её близости, молчал, и Элинор, словно чувствуя его смущение, заговорила первая. Она рассказывала о театральной жизни Нью-Йорка, о которой знала, казалось, все. Говорила о бурлесках на Бауэри, где публика кидала на сцену монеты, и о благопристойных операх в Академии музыки на Четырнадцатой улице, где дамы в бриллиантах делали вид, что понимают итальянский. Она сравнивала тяжёлую, торжественную красоту старых театров с лёгкостью и быстротой новых заведений, которые открывались на Третьей авеню. Билли слушал, поражаясь, как точно и метко она подмечает детали, как живо рисует картины закулисной жизни, где интриги плетутся не хуже, чем в политических кабинетах. Она говорила о знаменитой актрисе Кларе Моррис, которая сводила с ума мужчин своей игрой, и о скандалах, что преследовали её повсюду. Голос Элинор звучал мягко и уверенно, и Билли поймал себя на мысли, что готов слушать её бесконечно, забыв о картинах, о художниках, о самом себе.

Молодые люди не заметили, как вышли на тихую, плохо освещённую улицу. Увлёкшись разговором, они не обратили внимания на четверых мужчин, что стояли у стены, прислонившись к ней с видом бездельников, поджидающих случая. И лишь когда пара приблизилась, фигуры отделились от стены и двинулись наперерез. Первой этот манёвр заметила Элинор. Она остановилась, и на ее лице — ещё секунду назад таком оживлённом — появилось напряженное сосредоточение. Билли, почувствовав, как дрогнула её рука на его локте, тоже остановился.

— В чем дело?

— Я не уверена, но… — она говорила тихо, почти шёпотом, — это не хорошие люди.

— Эй, приятель! Закурить не найдётся? — грубым, хриплым голосом обратился к Блэку один из мужчин.

— Я не курю, господа, — ответил Билли, оборачиваясь.

Он надеялся увидеть за спиной людей из охраны, что должны были сопровождать их на почтительном расстоянии, но увидел лишь ещё троих в недорогих костюмах. Они смыкали кольцо, и в их глазах, тускло блестевших в свете далёкого фонаря, не было ничего, кроме холодной, деловитой решимости.

— Очень жаль, мистер Блэк, — продолжил говоривший, и в его тоне не слышалось и тени сожаления.

Билли похолодел. Его назвали по имени. Встреча была не случайной. В голове лихорадочно зашевелились инструкции, которые вбивал ему Колфилд, но от волнения он помнил лишь одно: револьвер во внутреннем кармане. Простой, надёжный «Смит-Вессон» тридцать второго калибра — такой выдали всем, когда отношения с бандами испортились. Он неловко потянулся за ним.

— А вот этого не надо, приятель! — бандит, оказавшийся ближе всех, перехватил его руку и, не тратя времени на угрозы, врезал Билли несколько раз.

Блэк покачнулся, из глаз посыпались искры. Он не упал только потому, что его держали чужие, цепкие руки. Элинор тем временем тоже окружили, и на лице её, освещённом неровным светом, отразилась внутренняя борьба — не страх, а что-то другое, более сложное, что Билли в своём состоянии не мог разгадать.

— Эх, мистер, зачем же так напиваться? — наигранно участливо спросил бандит. — Сейчас отведём тебя домой, там отоспишься.