— Всё равно, — качнул головой луддит, и в его голосе зазвучала та особая, непоколебимая уверенность, которая свойственна людям, давно и безоговорочно поверившим в свою правоту. — Там есть свои рабочие, и мы не хотим, чтобы автоматоны отнимали их рабочие места.

Я вздохнул. Тяжело так, всем нутром, чувствуя, как усталость разливается по телу.

— Вот почему вы за действительно важные вещи не боретесь? За нормированный рабочий день. За обязательные туалеты на всех площадках. За право женщин носить короткие юбки.

Лидер запнулся, сбитый с мысли, и я покачал головой.

— Ну и кому автоматоны помешали? Кто из вас лишился из-за них работы?

Брейкеры переглянулись. Понятно — среди этих конкретно обиженных нет. Есть социально озабоченные. Те самые, которым всего в жизни хватает — еды, крыши над головой, даже мелких радостей, — но нет большой и чистой цели, за которую можно бороться, чтобы собственная жизнь не казалась бессмысленной.

— Нет, вы не поймите неправильно, — я поднял руки в примирительном жесте, заметив, как у некоторых в глазах вспыхивает недовольство. — Я вообще за социальную справедливость. И своим работникам собираюсь обеспечивать комфортные условия труда, насколько это возможно. Только я в упор не понимаю, чем вам автоматоны помешали.

— Лошадей заменили! — выкрикнул один из борцунов, парень с горящими глазами. — Конюшни закрываются. И золотарей, что раньше улицы убирали, распустили.

Я кивнул — спокойно, без насмешки.

— Ага, заменив новыми профессиями. За автоматонами нужен уход. И чем их больше, тем больше нужно людей для их обслуживания. Одни профессии сменились другими, за которые больше платят, между прочим. Это и называется технический прогресс, господа. Одни профессии уходят, другие, более сложные, появляются. Или вы хотите, чтобы люди грузчиками горбатились всю жизнь, вместо того чтобы работать в мастерской?

Лидер луддитов, понимая, что разговор сворачивает куда-то не туда, попытался забросить ещё один идеологически правильный лозунг.

— Автоматоны вытесняют десять рабочих, а создают только одно рабочее место!

— Ой ли, — хмыкнул я, и в этом смешке не было злорадства — только усталая ирония человека, который слышал этот аргумент уже сто раз. — Грузчик нужен один. А автоматона надо собрать, надо ресурсы для него добыть, эти ресурсы до завода доставить, а ещё нужно обслуживание провести. Это десяток рабочих мест. И ещё раз — куда более престижных и оплачиваемых. Да и в любом случае вы с ветряными мельницами боретесь.

— С чем? — не понял брейкер, нахмурившись.

— Дон Кихота читайте, мистер. — Я покачал головой. — Эх, какие вы рыцари. Даже на оруженосцев не тянете. Ладно, чего вы хотели-то? Погром устроить? Начните с внутренних стен, я как раз затеял перепланировку помещений. Станки, в принципе, тоже можете колотить — всё равно в металлолом пойдут.

Луддит злился. Не той яростной злостью убийцы, за которой следует агрессия, а злостью обиженного подростка, которому сказали, что прыгать с моста он может, но смотреть на него никто не будет. Бить меня они не станут — за это их начнут преследовать всерьёз. Порча имущества, конечно, тоже статья серьёзная, но погромы, я был уверен, они устраивают ночью и инкогнито, без свидетелей.

— Не производите автоматонов, мистер. Мы вам всё равно не позволим, — попробовал оставить последнее слово за собой луддит.

— Конечно, конечно! — я махнул рукой. — Приходите ещё, в следующий раз я вам чаю налью.

Братки-молотки всё же разворотили несколько сборочных рук-манипуляторов, но в целом скорее рассмешили, чем напугали. Выйдя на улицу, я увидел столбы дыма на горизонте. Тогда я ещё не знал, что это ко мне зашли какие-то интеллигентные господа, а по городу прокатился настоящий вал погромов.

Глубокой ночью, сидя в кабинете, я ждал новостей. Рейнольдс вошёл, отряхнул шляпу от пепла, которого на ней не было, и тяжело опустился в кресло. Лицо его, обычно спокойное и насмешливое, сейчас было серым от усталости, под глазами залегли тени, а уголки губ опустились.

— Ну, сэр, — начал он, доставая блокнот, — ваши рыцари сегодня не дремали.

Я приподнял бровь.

— Мои?

— Ну как же, — Рейнольдс позволил себе усталую усмешку, но она вышла кривой, невесёлой. — Вы с ними беседовали, чаем обещали напоить в следующий раз. Теперь они ваши.

Я покачал головой.

— Очень смешно. Давай, рассказывай.

Сэм раскрыл блокнот, исписанный мелким, торопливым почерком.

— По городу прошла настоящая волна погромов. Доки Бруклина пострадали больше всего — разбили полторы сотни автоматонов. Грузовых, портовых, которые ящики таскают. Тех, что контейнеры грузят, тоже потрошили, но там меньше — около полусотни. В доках Манхэттена — около сотни. Там охрана была получше, но всё равно не удержали.

Он перевернул страницу, и я заметил, как дрожит его рука.

— Заводы. Химический завод «Гудзон Эссенс» сгорел почти полностью. Автоматонов на производстве было немного, но само здание… восстанавливать будут долго. Второй — «Стандард Металл» в Лонг-Айленд-Сити. Там пожар потушили быстрее, но цех сборки выгорел. Говорят, убытков тысяч на сорок, не меньше.

Рейнольдс поднял на меня глаза — усталые, покрасневшие.

— Это не считая мелких мастерских по всему городу. В Нижнем Манхэттене разнесли три лавки, где ремонтировали автоматонов. В Гарлеме — склад готовых изделий. Полиция пыталась вмешаться, но не слишком рьяно. В двух местах дошло до стычек: на Бродвее и в районе Пятой авеню. Арестовали около сотни человек — тех, кто не успел убежать. Остальные растворились в толпе.

Он откинулся на спинку кресла, и я заметил, как дрожит его рука, когда он кладёт блокнот на стол.

— И это только то, что удалось зафиксировать к вечеру. Говорят, завтра собираются снова. Теперь уже не только по заводам — хотят идти на железнодорожные станции, где автоматоны сортируют грузы. Насчитал я сегодня, сэр, по самым скромным прикидкам, больше двух тысяч человек. Может, три. Может, четыре. Никто толком не считал. На улицах они чувствуют себя хозяевами. Сколько разбили конных экипажей — страшно представить.

Рейнольдс помолчал, глядя куда-то в сторону — на занавешенное окно, за которым угадывался ночной Нью-Йорк, притихший, насторожённый.

— И знаете, что меня больше всего тревожит? Полиция их почти не трогала. Пару раз стрельнули в воздух, пару раз задержали самых медлительных. А так — смотрели. Я разговаривал с одним знакомым лейтенантом, он сказал: «У нас приказ не усугублять. Пусть выдохнутся». Не знаю, чей это приказ, но явно не из мэрии. Кто-то наверху решил, что бить погромщиков сейчас невыгодно.

— А люди? Потери есть?

Он снова взял блокнот, перелистнул ещё несколько страниц.

— Люди? Пострадавших немного. В стычках с полицией — шестеро легко раненных, двое в больнице. На заводах — кто-то угорел при пожаре, но точных цифр пока нет. Наши все целы, слава богу. Но если завтра они вернутся, да ещё и с новыми силами… — он не закончил, только развёл руками.

Несколько тысяч человек? Это было что-то из ряда вон выходящее. Слишком много, слишком хорошо организовано, да ещё и попустительство сверху. В воздухе пахло чем-то неладным — заговором, который только начинал разворачиваться.

— Ещё кое-что, сэр, — добавил Рейнольдс, помедлив. — Брейкеры в разных кварталах вели себя по-разному. В Бруклине, говорят, крушили всё подряд, не разбирая, чей завод. В Ньюарке вообще перекрыли улицу и требовали, чтобы хозяин мастерской вышел и поклялся, что не будет покупать автоматонов. А он и не покупал — ремонтировал только. Ему стёкла выбили и ушли. Так что, выходит, у них нет ни единого плана, ни общего руководства. Каждый отряд действует сам по себе.

Рейнольдс замолчал, выжидающе глядя на меня. В его глазах читалась усталость, но за ней — привычная, въевшаяся в кровь насторожённость человека, который знал: сегодняшние события — это только начало. А я сидел и пытался понять, что вообще произошло и как на это реагировать. В голове вертелись обрывки мыслей, но ни одна не складывалась в цельную картину. Слишком много вопросов. Слишком мало ответов.