Колфилд понятливо кивнул:
— Да, парней нельзя держать без дела — сразу начнут искать, чем себя развлечь. Как щенки недрессированные, честное слово.
Общую позитивную картину омрачала смерть Блэка. И я, чтобы не терзать себя бесполезными мыслями, занялся работой. Контракт на автоматонов для строительства канала был открыт, предоплата внесена. Это не остров, который подождёт; Фурнье нужен результат. Поэтому вместе с инженерами мы устроили конструкторский кураж. И чем дальше работали, тем дальше отходили от привычных здесь подходов. Например, работая над грузчиком, перешли сначала на четвероногую конструкцию, а затем масштабировали её почти в три раза. Расчёты показывали, что один крупный автоматон, способный переносить втрое, а то и вчетверо больший груз против обычного, получался надёжнее и даже не сильно дороже — особенно если заменял четверых. Дальше масштабировать уже не получалось, мы упирались в правило квадрата-куба, но и достигнутые параметры внушали оптимизм. Получался четырёхногий, или четырёхлапый, механический пёс с корзиной на спине и креплениями под брюхом — в зависимости от типа груза, потому что по расчётам, если груз положить на какие-нибудь волокуши, тащить автоматон может почти в два раза больше, чем на себе, если по прочной поверхности. Три дня собирали прототип вручную, одновременно готовя полосу препятствий, имитирующую условия Панамы. Последнее для местных оказалось невероятным: чаще всего продукцию не испытывали вовсе, ну или уже непосредственно в работе у покупателя.
За это время Грин раскочегарил прессу, и теперь новости о «Прометей Групп» мелькали чуть ли не в каждом номере каждой нью-йоркской газеты — где-то с негативными статьями, где-то с опровержениями Грина. И в тот день, когда прототип вывели на испытания, Грин нашёл меня на заводе.
— Сэр, вот, прочтите, — Август протянул мне газету.
Я сделал себе мысленный подзатыльник — надо озаботиться протезом для подчинённого. Но газету взял и статью прочёл. Журналист взял интервью у, якобы, уволенных из «Прометей Групп» сотрудников, которые рассказывали… ну, всякие небылицы о том, как я сочувствую делу Конфедерации и вообще собираюсь её возродить.
— Долго они собирались, — удовлетворённо киваю. — Это всё?
Грин без слов протянул мне вторую газету. И если название первой я даже не узнал — что-то относительно мелкое, — то вторая уже была «The New York Sun», с тиражом больше ста тысяч экземпляров. Снова интервью, но уже с неким джентльменом, имевшим дела в Сингапуре и хорошо знавшим некоего Артура Эдварда Стрэнджфорд-Морнингтона — агента британской разведки и чуть ли не личного порученца самого короля Великобритании. Утрирую, но намекали в статье на нечто подобное.
— Чем чудовищнее ложь, тем быстрее люди в неё поверят, — хмыкнул я. — Ещё что-нибудь?
Грин отрицательно покачал головой.
— Нет, только это. И снимаю шляпу, сэр, — Август улыбнулся. — Статьи действительно утонули в общем потоке, никто не воспринял их всерьёз.
— К сожалению, основное сражение нам ещё только предстоит. Уверен, эти свидетели будут не единственным аргументом против меня. Например… банковские счета семьи Стрэнджфорд-Морнингтон, оставшиеся со времён войны, через которые финансировали Конфедерацию, а потом я злостно присвоил эти счета и использовал деньги с них.
Грин нахмурился.
— Разве это возможно?
— Возможно всё, мой друг. В Японии есть поговорка: даже муравей может свернуть гору, если будет усерден. Всё зависит от того, сколько у тебя муравьёв и сколько времени. Но ты не волнуйся, доказать что-либо у них не выйдет.
Пробную партию автоматонов мы собрали, упаковали и, снабдив инструкторами, отправили в Панаму. Пришло письмо от панамских друзей. По рекомендации El Fantasma мне предлагали управляющего для всех работ на острове. Что меня удивило — не панамца. Что удивило ещё сильнее — русского. Точнее, подданного Российской империи, судя по имени и фамилии — поляка. Казимир Ежи Завиша. Естественно, в письме никаких подробностей не прилагалось, лишь некоторые характеристики, рисовавшие Казимира человеком старательным, ответственным и молчаливым. Последнее было, так сказать, толстым намёком. Размышлял я некоторое время, но пришёл к выводу, что для El Fantasma остров важен ещё сильнее, чем для меня, и если уж он рекомендует — то уверен в кандидате.
Вообще, я не совсем понимал, как относиться к Российской империи. Родился я на, формально, русской земле, пусть и другого мира. Да только в моём времени не было ни стран, ни народов в том понимании, в каком они существуют сейчас. Даже русский язык разделился на два диалекта — восточный и западный. Оба диалекта теряли лингвистические особенности русского, только западный из-за постоянного смешения с английским, а восточный — соответственно, с китайскими диалектами. Так что мой родной «русский» для носителей языка этого времени показался бы тарабарщиной малограмотного татарина: «Во до Малобайкальск город матерью и сестрою цзян шэн, юность там рос. После армия звать — уйти срок». Впрочем, ребят с запада местные точно не с ходу поймут — всё равно что плохо говорящий по-русски иностранец: «Караван exit сделал из Навапетровска, абошёл Уральских гор ат юга, и lost himself в Сибирских лесах». Так что меня даже с очень большой натяжкой к местным русским отнести не выйдет.
В общем, пана Казимира я пригласил в Нью-Йорк для вступления в должность — его же оформить надо, да и наблюдателя с моей стороны приставить. Как бы я ни доверял El Fantasma в этом вопросе, в таких делах всегда нужна перестраховка.
Днём ко мне снова пришёл Грин.
— Вам прислали приглашение на небольшой благотворительный бал.
Я ответил, не отрываясь от чтения документов:
— Для благотворительных вечеров у меня есть ты.
— Приглашение пришло из мэрии. И подписано лично мэром Смитом Эли-младшим.
На стол легла красиво оформленная бумага.
— Вам придётся найти весомую причину не пойти, если вы не хотите оскорбить мэра, сэр, — вкрадчиво продолжил Грин. — А прямо сейчас оскорблять мэра нежелательно.
Как будто я сам этого не знал.
Карета въехала в распахнутые кованые ворота особняка на Мэдисон-авеню, и я невольно отметил, насколько здесь всё было… не кричащим. Никакой позолоты на фасаде, никаких гипсовых львов, никакой вычурной лепнины, от которой у нормального человека начинало рябить в глазах. Просто элегантный, строгий особняк из серого камня с высокими, но без лишней помпы, окнами и матовыми фонарями по бокам от дубовой двери. Здесь чувствовался вкус — тот самый, который не покупается за деньги, а либо есть, либо его нет. Выдрессированный лакей встретил меня у кареты и проводил до входа, где принял шляпу и верхнюю одежду. Хотел забрать трость — я не отдал.
Внутри оказалось теплее, чем на улице, — не только от каминов, которых я насчитал в холле три штуки, но и от общего ощущения какой-то мягкой, почти домашней устроенности. Стены из светлого дуба, на них — несколько полотен, явно не из лавки уличного торговца, а с толком, и при этом ни одного навязчивого взгляда, ни одной картины, которая кричала бы: «Посмотри, как я дорога!» Гости, разбитые на небольшие группки, о чём-то негромко беседовали, никто не напирал, не пытался перекричать соседа. Шампанское разносили на подносах, а не поили из ведра у стены. Словом, место, куда не стыдно прийти и из которого не хочется сбежать через полчаса. С учётом моей глубокой принципиальной нелюбви к подобным сборищам это уже большой комплимент организатору.
Мэр нашёлся у одного из дальних каминов, в окружении двух бойких дам в пышных платьях и полноватого мужчины в строгом сюртуке. Заметив меня, Смит Эли-младший кивнул и жестом пригласил присоединиться, отчего дамы разошлись, как тараканы от света, да и мужчина куда-то испарился.
— Я только что выиграл десять долларов, мистер Морнингтон, — сообщил мне мэр, здороваясь.
— Поставили на то, что я всё же не проигнорирую ваше приглашение? — уточняю.
— Да. Ваше затворничество служит темой для разговоров в обществе всю последнюю неделю.
