Как и ожидалось, номер у "Гелика" оказался не простым, а стеклопакеты настолько тёмными, что увидеть в них можно было только собственное отражение. Гертруда Петровна выдохлась и заснула. Время было почти четыре утра, и Игорь, после посещения травмпункта, решил везти её прямо к дому. Добравшись до нужного подъезда, он разбудил женщину — та испуганно встрепенулась.

Гертруду успокоило то, что Игорь её внимательно выслушал, проявил искренний интерес и сочувствие к её переживаниям. Он так мило расспрашивал обо всём и даже иногда что-то записывал у себя в блокноте. Может быть, в другое время женщину и насторожило бы подобное любопытство со стороны сотрудника полиции, но сейчас она была слишком сломлена и подавлена, чтобы обращать внимание на такие мелочи.

Директриса не заметила, как задремала сразу после посещения травмпункта. Врач успокоил её, сказав, что никаких существенных повреждений нет, но всё равно, на всякий случай, необходимо пройти рентген, КТ, МРТ и прочие процедуры с пугающими названиями.

Игорь разбудил её, когда они были на месте. Попрощавшись, она собиралась выходить и уже нажала на дверную ручку, но услышала странную возню на заднем сидении. Там оказалась переноска и худой серый кот, жалобно глядящий на неё сквозь сетчатое окошко.

— Ты кто? — почему-то спросила Гертруда Петровна у животного.

— Это Порфиша. Замечательный, очень преданный зверь, — вместо кота ответил Игорь.

Парень вспомнил, как тот побежал к призраку Альбины и, неожиданно, разоткровенничался:

— Вот, хозяйка у него погибла. Целый месяц один взаперти просидел. Пришлось забрать. Не знаю, куда его теперь деть. Домой отвезти не могу — у мамы аллергия.

Гертруда Петровна расстегнула переноску. Оттуда с жалобным мявканьем вылез Порфиша и сразу забрался к ней на колени. Потершись серым боком об её перепачканное пальто, он замурлыкал, встал на задние лапки и потянулся к её лицу, как будто для поцелуя.

Гертруда заплакала.

Слёзы градом покатились по её щекам, наконец-то принося женщине долгожданное облегчение. Она поцеловала голодного кота в морду и решительно произнесла:

— О Порфише не беспокойся. Я забираю его к себе.

Кот встрепенулся и даже как-то преобразился: из жалкого и покинутого, сделался важным, слегка приосанился и мурлыкать стал громче. Игорь готов был дать руку на отсечение, что этот хитрюга специально всё подстроил. Ну и голова у котяры!

Когда Гертруда с Порфишей выходили из машины, то кот, не отрываясь, смотрел назад. Парень понимал: он так прощается с хозяйкой. Альбина вновь появилась, наверное, для того, чтобы посмотреть, куда Игорю удалось пристроить её любимца.

С чувством выполненного долга, Игорь наконец-то поехал домой. Сейчас он мечтал только о том, чтобы отоспаться.

Окрылённая Гертруда Петровна с урчащим, как маленький трактор Порфишей, пошли в ближайший круглосуточный магазин, и купили там всё необходимое для беззаботной кошачьей жизни.

Тем временем, чёрный "Гелендваген" ещё немного постоял на остановке. Он дождался, когда любопытная маленькая "девятка" скроется из вида, открыл блестящую дверцу и выкинул на асфальт, связанную по рукам и ногам девушку в наспех накинутой, окровавленной одежде. Дверца закрылась. Машина резко дала по газам и скрылась за горизонтом. Девушка осталась неподвижно лежать на тротуаре. Она слабо шевелилась, но не могла освободиться: заклеенный рот и завязанные глаза практически не оставляли ей шансов на спасение этой морозной, зимней ночью.

Луна грустно озаряла своим светом остановку и скрюченную, маленькую фигурку рядом с ней. В чёрном, ночном лесу печально завывал волк. Ядреный предутренний мороз грозился намертво сковать всё вокруг невидимыми цепями. Надежды на спасение таяли с каждой секундой. Девушка беззвучно плакала.

Наглухо тонированный "Гелендваген" проехал кованые ворота и миновал опрятный двор с геометричными лужайками и застывшим, по случаю зимы, фонтаном. Он аккуратно заплыл на парковку и замолк, заглушив утробно рычащий двигатель.

Из большого, похожего на чёрный корабль, автомобиля выпрыгнул человек в сером костюме и с, зализанными на пробор, редкими волосами. Он понюхал воздух подвижным носом и засеменил к монументальному, как старый советский санаторий, зданию.

"Частная психиатрическая клиника "Офелия". Мы вернём ваше ментальное здоровье!" — утверждал баннер над входом.

Миновав вереницу гипсовых колонн, юркий, как амбарная мышь, мужчина привычно отворил входную дверь и прошмыгнул в белоснежное фойе обители, дарящей исцеление от душевных болезний.

Внутренности клиники ослепляли посетителей своей белезной и стерильностью. Проходя мимо ресепшена, вошедший кокетливо подмигнул дежурной сестричке за стойкой — та его узнала и улыбнулась в ответ. Пощёлкав клавиатурой, она внезапно что-то вспомнила и окликнула уже успевшего завернуть за угол посетителя.

— Владимир Сергеевич, подождите!

Он вернулся с серьёзными глазами и выкрученной на максимум белозубой улыбкой.

— Владимир Сергеевич, мне нужно отметить, кем вы являетесь пациенту. Извините, но у нас такие правила, — оправдывалась девушка.

Мужчина задумался. Лёгкая тень пробежала по его ничем не приметному лицу.

— Сыном… — произнёс он слегка дрогнувшим голосом, — Напишите, что я — его сын.

С рождения Вовчик знал, что он — сын "хозяина", хотя никто никогда ему этого не рассказывал. Его безумная мать сидела на цепи и, как одержимая, ткала гобелены, пока не воткнула осиновый кол себе прямо в сердце. Но даже стоя над её окровавленным телом, Вовчик так и не решился назвать Сигурда отцом. Он знал, что будет сразу же строго наказан за подобную наглость.

В мышиного цвета палате, освещённой лишь тусклым светом ночника, находился единственный пациент. Сейчас он сидел на кровати и разглядывал бессмысленную картину на противоположной стене. Его бесцветные глаза, лишённые смысла и жизни смотрели в одну, только ему заметную, точку. Он был крепко спелёнут в казённой смирительной рубахе, но, казалось, что и без неё больной бы не пошевелился.

Доктора уверяли, что наблюдается положительная динамика, но пациент слабел с каждым днём. С такой "положительной динамикой" Сигурд скоро растает, как снеговик под весенним солнцем.

Вовчик осторожно вошёл в палату, вытащил из кармана пальто яркий апельсин и положил его на тумбочку рядом с кроватью.

— Шеф, как вы? — спросил он, заглядывая в неподвижные глаза Одинцова.

В них уже не осталось почти ничего человеческого. Сигурд был безнадёжно, неизлечимо болен. И знал это.

Ранним утром санитарка с ложечки покормила завтраком связанного олигарха. Он казался совсем смирным, но стоило только снять смирительную рубашку, как больной с криком бросался на стандартную для больниц, не понятную и неброскую картину.

Сейчас Сигурд всё так же сидел без движения, глядя на стену, и Вовчик терялся в догадках о том, что он мог там такого увидеть. За окном было хмуро и пасмурно. Серые стены от этого казались ещё безрадостнее. Дизайнеры интерьера здесь явно прогадали с колером краски.

В коридоре раздался дробный стук каблучков и хлопнула дверь. Сестричка оставила свой пост и пошла выпить чаю с подругами.

На лице привелегированного больного не дрогнул ни один мускул. Он был не в этих пасмурных стенах, а рядом с побеждённым драконом.

Юный рыцарь наблюдал, как большой старый дракон с крыльями, похожими на сросшиеся треугольники, умирает. Голубая драконья кровь поверженного чудовища ручейками стекала прямо к нему в яму. Вдруг каплевидное тело Фафнира, распластанное у крепостной стены начало нечеловечески переламываться. Дракон пытался кричать от боли, но был слишком слаб даже для этого.

Скоро перед Сигурдом был уже не Грозный Ящер, а простой окровавленный старик с освежёванным четырёхугольником чуть ниже поясницы. Он всё ещё жив, но уже был трупом. Медленно поднявшись, старик подполз к крепостной стене и стал чертить на ней какие-то непонятные знаки.