Потом правую.

— А другую можно назвать полным исчезновением. Как думаешь: к какой из невидимостей относится Котя?

— Конечно же, к первой! — мгновенно ответила Мэй. — Мы можем его коснуться, даже когда он невидимый.

Я кивнула.

— И это значит, что Котя использует какую-то свою способность, чтобы стать невидимым. Например, как хамелоящер, умеет во время охоты менять свой окрас и сливаться с окружением. Или стеклянная стрекоза, которая своим телом преломляет свет и становится почти невидимой.

— Значит, — поникла Мэй. — Котя тоже использует цвета, чтобы слиться с окружением.

— Скорее всего, да, — кивнула я. — И если мы исключаем розовый цвет и его невидимость, как раз остается девять цветов.

— Не обязательно, — вдруг произнесла Сладос и вздохнула, когда мы дружно на нее посмотрели. — С одной стороны ты права, — указала она на меня взмахом руки. — Но что, если Ширах Кукуль за одну жизнь получал не один цвет, а несколько? Или, может, он обрел черный цвет еще в предыдущей жизни, перед самой смертью?

Я немного растерялась:

— Я… Я не совсем понимаю…

— Ты сама рассказала, что Котя очень долго разглядывал открытку, прежде чем впервые окрасился в розовый цвет. Так?

— Так?

— Что, если он не после смерти добавлял новый цвет, а когда познает новое чувство?

Стоило Сладос это произнести, как мне тут же пришло понимание.

— Красный цвет он приобрел, когда разозлился из-за истребления его сородичей, — продолжала Сладос. — Черный, когда его предали. А розовый появился, когда он понял, как сильно ты его любишь и он любит тебя.

— Это… — замялась я. — Похоже на правду.

— Тогда голубой он мог приобрести, когда не хотел расставаться с Ашарой и Фируном, — предположила Мэй. — А синий, когда сильно чем-то опечалился. Оранжевый и желтый, когда чему-то радовался…

— А белый — цвет чистоты. Или другими словами, начала, — заключила Сладос. — Моя мама не знала, что Ширах Кукуль может создать какой-то новый цвет при жизни, из-за чего предполагала, будто он приобретал его после смерти. Но, возможно, все происходило совсем иначе, поэтому сложно сказать, какая эта жизнь по счету. И помнит ли Ширах Кукуль свои предыдущие воплощения.

Только она договорила, как вдруг Котя почернел, поднял морду и недовольно заворчал, а Сладос нахмурилась и резко обернулась в сторону выхода, откуда вскоре послышался нарастающий гомон.

— Что-то случилось? — заволновалась я, а Сладос поднялась из-за стола и направилась к выходу, который защищала вуаль из темной магии.

— Вряд ли что-то серьезное, — произнесла Сладос, когда вперемешку с удивленными и напуганными возгласами послышался смех. — Но проверить стоит. Тьма… сгустилась.

— Тьма? — поежившись, шепотом переспросила Мэй, а я поднялась из-за стола.

Остановившись напротив преграды из тьмы, Сладос провела по ней ладонью и произнесла:

— Что ж. К сожалению, придется прервать наш ужин.

Стоило ей снять защитную магию, как хлынувший в буфет шум стал громче.

— Оставайтесь позади, когда выйдем, — произнесла она строгим, не допускающим возражений, голосом и добавила чуть мягче: — Пусть до комендантского часа время еще есть, я все равно вас провожу.

— Спасибо, тетушка Шая, — произнесли мы хором, взволнованные происходящим снаружи.

Мэй первая устремилась к мадам Сладос, а я бросилась подбирать обленившегося от сытного ужина кота. Тот опасно икнул, когда я за него ухватилась, из-за чего немного замешкалась и заметила среди оставленных на подушке белых волосков несколько синих.

Мое сердце пропустило удар.

— Лав? — позвала меня Мэй, когда я замерла, склонившись над подушкой. — Все хорошо?

Я тут же встрепенулась и выпрямилась.

— Да, просто Котя переел и… — поспешила я к ним и когда остановилась, отмахнулась: — Впрочем, неважно. Все уже в порядке.

Мэй кивнула, а Сладос посмотрела на меня долгим взглядом, но ничего не сказала. Только махнула, призывая нас следовать, и первая шагнула прочь. А я крепче прижала к себе Котю и вместе с Мэй покинула буфет.

Действительно ли Ширах Кукуль не помнит свои предыдущие перерождения? Или же все-таки помнит?

— Мэ-э-эй! — раздался тягучий и немного потусторонний голос.

— Это… — произнесла я и замолчала, осознав, что сказать-то мне нечего, а черный Котя тревожно мявкнул.

— Ла-а-ав!

Сладос тоже стояла потрясенная, а побледневшая Мэй криво улыбнулась и единственная из нас прошептала:

— Еще ни разу не видела ее настолько счастливой…

Когда мы вышли в гостиную, почти сразу к нам навстречу поспешила желтая Церара. Стоило ей открыть рот, чтобы нас позвать, как из него вылетало несколько мыльных пузырей, которые со звонким щелчком лопнули и осыпались на пол разноцветными конфетти. Прикрыв ладонью губы, Церара хихикнула, а я осипшим голосом поинтересовалась:

— Что… Что случилось?

Вся гостиная с Гиби пестрела некромантами. Именно что пестрела, потому что почти все они были окрашены в разноцветные цвета и, монотонно смеясь, пускали ртами пузыри, которые чуть отлетали и взрывались конфетти. Зеваки — не успевшие покинуть гостиную и возвращающиеся с ужина ученики — глазели на это красочное событие, шептались, а маленькие и неказистые древени собирали разноцветный мусор в деревянные совки и недовольно поскрипывали, когда на пол обрушивалась новая порция конфетти.

В гостиной был даже куратор — тот самый, кто проводил у нас тренировочный бой. Весь выпачканный то ли в золотой краске, то ли в пыльце и сверкающий аки солнышко даже в самом слабом свете блуждающих огоньков, он стоял между утомленной, но сосредоточенной, Чарлин и что-то быстро говорившим ему Люмусом. Выглядел куратор очень напряженным, хмурым и так крепко скрещивал руки на груди, будто желал сжаться до точки и исчезнуть. А как только не сдержался и тихо икнул, стал еще мрачнее: из его носа вылетел и сразу лопнул маленький пузырик. Увидев это, профессор Люмус резко замолчал и, чтобы не рассмеяться, плотно стиснул губы, однако тут же оброс серьезностью, когда заметил, как в его сторону спешит мадам Сладос.

Наши с профессором взгляды на мгновение пересеклись, и я тут же отвернулась, а подошедшая к нам Церара радостно воскликнула:

— Нас разыграли!

— Разыграли? — удивилась Мэй, а я еще раз пробежалась взглядом по толпе.

Сенжи здесь не было. Кругом виднелись только некроманты, которых я часто встречала в Большом зале или на территории Дома фамильяров. Подле куратора стоял только один бледный и светловолосый парень, чьи глаза были круглыми от шока. На егог шее висело сразу три амулета света, окутывавшие его мягким желтым свечением, а ровно половина лица и черной формы была испачкана той же золотистой, но не столь сверкающей, краской, словно его зацепило случайно.

— Кто-то из лабиринта оставил под дверью нашего корпуса короб, и мы его открыли, — тем временем продолжала Церара и с гордостью добавила: — Я открыла.

— В-вы… Что? — тряхнула головой Мэй, а я внутренне похолодела.

Со стороны лабиринта?

— Открыли! — вновь улыбнулась Церара, а с ее губ слетел еще один пузырь, который превратился в конфетти. — Точнее, я открыла. Но решение было совместным.

— П-почему? — выдавила я. — Вдруг там было что-то опасное?

— Так, нас обо всем предупредили.

— Предупредили? — хором произнесли мы с Мэй и переглянулись.

Это кто же предупреждает о розыгрышах? Мой глаз дернулся, а Церара широко улыбнулась:

— Именно! С коробкой лежала записка, где было написано, что должно произойти.

— И… И вы все равно открыли? — с недоумением произнесла я.

— Конечно! Там же очень вежливо попросили, а еще предупредили, чтобы мы не пугались. Вот мы и решили не расстраивать людей. А раз коробку нашла я, то открыть ее позволили мне.

— Церара! — воскликнула Мэй, взмахом руки отгоняя от себя еще один шарик. — Мало ли что там было написано⁈ Вас же могли обмануть и…