— Продолжай, Корасон.

Лина дарит мне теплую, благодарную улыбку и снова поворачивается к своим родственничкам:

— У нее множество идей. Мы уверены, что под ее руководством компания вернется к прибыльности. По предварительным расчетам, холдинг выйдет в плюс уже через два года.

Ирина язвительно изгибает бровь:

— То есть теперь попечители — братья твоего мужа, и они проследят, чтобы вся прибыль доставалась тебе?

Лина не дрогнула.

— Вы прекрасно знаете, как работают фонды, мама. При грамотном управлении они приносят пользу всем бенефициарам, — она делает выразительную паузу. — Но ни Руслану, ни Дмитрию от этого фонда ничего не нужно. Как, впрочем, и мне.

Ирина уродливо усмехается:

— Конечно, теперь, когда ты отхватила богатого муженька, тебе от нас ничего не надо.

Лина даже не шелохнулась. Только спина стала еще прямее.

— Одиннадцать лет. За одиннадцать лет я не взяла у вас ни копейки, — ее голос режет, как скальпель. — Мне плевать на эти деньги, мама. Но они нужны Яне. Она заслуживает того, чтобы спокойно окончить университет, а не пахать на двух работах ради оплаты квартиры. Она будет главным бенефициаром фонда. Как и должно было быть с самого начала.

Ярослав брызжет слюной, его лицо наливается кровью:

— А мы⁈

Лина поворачивается к матери с холодной вежливостью:

— Ты будешь получать ежемесячное содержание. Достаточное, чтобы сохранить дом и вести привычный образ жизни. Возможно, чуть скромнее, чем ты привыкла.

— А я⁈ — вопит Ярослав, как обиженный ребенок.

И тут Лина улыбается.

Сладко.

И беспощадно.

— А тебе, дорогой братец, достанется ровно то, что ты заслужил, — она складывает руки на столе, и в ее глазах плещется лед. — Ничего.

Боже, как же я обожаю эту женщину.

Ярослав забывает, как дышать. Его рот беззвучно открывается и закрывается, как у рыбы, выброшенной на берег.

Небрежно пожимаю плечами.

— Расслабься, под мостом жить не придется.

Он с грохотом отшвыривает стул, его лицо искажено гримасой бессильной ярости.

— Вы не можете так со мной поступить! Я тоже бенефициар!

Моя ухмылка становится шире.

— Всегда есть альтернатива: бесплатная камера с решеткой на окне. Государство о тебе позаботится, — наслаждаюсь тем, как он ежится под моим взглядом.

У Ярослава чуть ли не пена изо рта идет. Он вскакивает, стул с треском падает. Мои мышцы напрягаются в предвкушении — одно движение в сторону Лины, и я с наслаждением превращу его лицо в кровавое месиво.

Но Ирина — хладнокровная стерва — хватает его за руку с ледяным:

— Мы уходим.

Она не дура.

Понимает, что у них нет ни единого шанса, и что ей оказали милость, которой она и близко не заслуживает.

Медленно поднимаюсь, застегивая пиджак.

— И прежде чем вы уйдете… последнее предупреждение.

Они оборачиваются, в их глазах — ненависть, смешанная с животным страхом.

— Лина передает свою долю в компании Яне. С этого дня вы больше не часть ее жизни, — мои слова падают, как лезвие гильотины. — Услышите сплетню о нас — промолчите. Захотите попросить денег — передумаете. Решите поиграть в любящую семью, когда у нас появятся дети, — забудете об этой идее.

Делаю шаг вперед, моя тень накрывает их.

— Если вы посмеете потревожить ее снова…

Пауза.

— … я сотру вас в порошок. И после этого буду спать как младенец.

Лина стоит рядом со мной — там, где ей и место, — и переплетает свои пальцы с моими. Последний презрительный взгляд, и Ярослав с Ириной наконец убираются из переговорной.

Как только за ними закрывается дверь, Лина издает долгий, дрожащий выдох и обмякает в моих руках. Крепко обнимаю ее, чувствуя, как ее тело бьет мелкая дрожь.

— Ты была невероятна, Корасон, — шепчу, целуя ее в висок.

— У меня коленки всю встречу дрожали, — признается она, утыкаясь лицом мне в грудь.

— Никто бы и не заметил. Блин, как же я рад, что мне никогда не придется биться против тебя в суде, Утка.

Она смеется, и от этого чистого, свободного звука мое сердце заходится в бешеном галопе, а кровь моментально приливает к паху. Мои пальцы скользят вдоль ее позвоночника, останавливаясь на изгибе бедра.

Лина вздрагивает.

— Ты когда-нибудь занимался сексом в этой переговорной? — внезапно спрашивает она, и в ее голосе звучат хриплые, дразнящие нотки.

Вопрос застает меня врасплох.

Пульсация в паху становится почти невыносимой.

За семь лет, что я владею этим зданием, мне и в голову не приходило трахнуть кого-то в этой переговорной.

Но сейчас.

Сейчас это единственное, о чем я могу думать.

— Пока нет, — мой голос хрипнет, а пальцы сами собой сжимают ее бедро. — Есть идеи?

Лина отступает на шаг, закусывая свою до неприличия соблазнительную нижнюю губу. В ее глазах — опасный блеск, а на губах — хищная улыбка.

— Возможно… — ее голос похож на сладкий яд. Она отходит назад, пока не упирается в кресло во главе стола.

Скользящим движением она отодвигает его и садится. В ее позе — чистая, незамутненная власть.

— На колени, — приказывает она, ее голос низкий и обволакивающий.

Вскидываю бровь, делая вид, что не расслышал.

— Что, прости?

Лина смеется — звонко, дерзко, а ее пальцы лениво скользят по внутренней стороне бедра.

— Ты все прекрасно слышал, Айс. На. Колени. И подползи ко мне.

Качаю головой, но уже чувствую, как стояк болезненно упирается в джинсы.

— О нет, Корасон. Так дела не делаются.

Она встает.

Медленно.

Соблазнительно.

Каждый ее жест выверен, как ход в шахматной партии.

Ее пальцы расстегивают пуговицу на брюках, молниеносный рывок — и ткань скользит вниз, обнажая упругие бедра и тонкую полоску кружевных трусиков.

Лина снимает все, оставаясь передо мной абсолютно голой, и небрежно отпинывает одежду в сторону.

Когда она снова садится в кресло, ее ноги разведены так широко, что я вижу все — каждую блестящую капельку, каждый трепещущий розовый лепесток.

— Я сказала… на колени, — повторяет она, и ее голос теперь — как удар хлыста.

Медленно выдыхаю, мой взгляд прикован к точке между ее бедер — к моему личному раю.

Провожу языком по зубам, пытаясь усмирить пульсирующую плоть. Тело уже отказывается слушаться, застилая разум похотью.

И только этим можно объяснить, почему я опускаюсь на колени посреди собственной переговорной и ползу к ней, как одержимый.

Ее губы растягиваются в довольной ухмылке. Аромат ее возбуждения сводит с ума, заставляя слюну наполнять рот.

— Хороший мальчик, — мурлычет она, когда мои руки ложатся на ее бедра.

Утыкаюсь лицом во внутреннюю сторону ее бедра, вдыхая ее запах, как наркоман, получивший дозу.

— Не испытывай мое терпение, Корасон, — рычу, слегка прикусывая нежную кожу.

Лина вздрагивает.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, заставляя поднять голову.

— Ты так потрясающе смотришься на коленях передо мной, Айсберг, — ее голос как шелк по голой коже.

Приоткрываю рот, чувствуя, как учащается ее дыхание.

— Я бы каждый день так стоял, если бы ты захотела, — мои слова звучат как клятва. — Особенно, если в конце меня ждет награда.

Приковываю ее к месту, сжимая бедра, и чувствую, как ее мышцы дрожат от напряжения. Ее вкус взрывается у меня на языке — сладко-соленый, пьянящий, идеальный.

— Кир… — ее стон рвет тишину. Голос срывается, когда я провожу языком по всей длине ее влажной щели, медленно, растягивая удовольствие.

Ее пальцы впиваются в мои волосы, но я не отдаю ей контроль — только сильнее прижимаю ее к креслу, чувствуя, как кожа под ней становится мокрой.

— Кир, пожалуйста, — хнычет она.

— Чья это киска, Корасон? — мой вопрос звучит грубо, почти по-звериному, пока я кусаю ее внутреннее бедро, заставляя ее вздрогнуть. — Скажи мне, чья она?

— Твоя… — ее голос дрожит, срывается на всхлип, когда я резко втягиваю ее клитор в рот, посасывая его, пока она не выгибается дугой с громким стоном. — Всегда твоя!