Мать Алины закуривает тонкую сигарету, делая долгую, театральную затяжку. Бледно-зелёные глаза-щёлки изучают моё лицо. Выпустив струйку дыма, она неторопливо скрещивает ноги.

— Алина не участвовала.

— Ни в чём?

Пепел падает в вычурную пепельницу, усыпанную стразами.

— Ярослав рассказал ей о «медовой ловушке» до вашей свадьбы. Но она и понятия не имела, как далеко он готов зайти.

Воспоминание о той ночи в отеле заставляет кровь закипеть.

— Она не знала, что он собирался накачать меня наркотиками?

Ирина качает головой.

— А ты? — рычу.

Она лишь закатывает глаза.

Конечно, знала.

Сука.

— Она знала, что в Новосибирске что-то произойдёт?

Моё сердце замирает.

Эти несколько секунд тянутся вечность.

Я верил, что Лина не знала про наркотики… но пришла ли она в мой офис в тот день, зная, что меня ждёт ловушка?

Ирина снова затягивается, глядя мне прямо в глаза.

— Нет.

Откидываюсь на спинку кресла, проводя рукой по волосам. По моим венам разливается гремучая смесь — обжигающее облегчение и ледяная горечь.

Лина говорила правду.

Сердцем я это знал, но мне нужно было услышать подтверждение.

— Через пару недель после свадьбы Алина начала уговаривать Ярослава отказаться от этой затеи. Когда он не послушал — умоляла. Тогда он ей соврал, что всё отменил, лишь бы она отвязалась.

— Она сказала, почему передумала?

Ирина презрительно фыркает.

— Моя дочь, Кирилл, всегда витала в облаках.

Сжимаю кулаки, сдерживая рвущуюся наружу ярость.

— Что именно она сказала?

Её губы сжимаются в тонкую нить, подчёркивая морщинки на идеально подтянутом лице.

— Дело не в словах. А в её нелепой фантазии на ваш счёт.

Обнажаю зубы в подобии улыбки.

— И какой же?

Ирина закатывает глаза.

— Что это была любовь.

Любовь.

Слово бьёт наотмашь.

Хмурюсь, а она тихо, ядовито смеётся.

— Глупая девчонка вообразила, что вы по-настоящему влюбились друг в друга, — Ирина снова фыркает, стряхивая пепел. — Пыталась убедить нас, что ты одолжишь любые деньги, стоит ей только мило улыбнуться и попросить.

Делаю глубокий вдох.

Внутри бушует ураган, но одно я знаю теперь наверняка. И она должна это знать.

Поднимаюсь, небрежно поправляя пиджак.

— Жаль, что ты поставила на своего никчёмного сына, а не на дочь, Ирина. Потому что она была права.

Она склоняет голову, и на её лице проскальзывает тень удивления.

— Я бы отдал ей всё. Весь мир к её ногам бросил бы, попроси она. Так что да, ты поставила не на ту лошадь.

Кирилл

Когда возвращаюсь домой, она сидит на диване с книгой. Такая хрупкая, потерянная в огромной гостиной. И в моем сердце что-то болезненно сжимается.

Блин.

Мне хочется запереть ее в своих объятиях, спрятать от всего мира, от каждой потенциальной раны. И посвятить этому остаток своей гребаной жизни. Я не могу ее отпустить.

— Привет, — опускаюсь на журнальный столик прямо перед ней.

— Привет. Как прошел день?

— Более чем удачно.

— Рада за тебя, — она слабо, почти через силу, улыбается.

— Может, поужинаем в ресторане? — бросаю взгляд на часы. — Закажу столик в твоем любимом стейк-хаусе.

Лина очаровательно морщит нос.

— Не хочу никого видеть.

Опускаюсь перед ней на колени, заглядывая в глаза.

— Тогда я выкуплю для нас весь ресторан.

На ее губах наконец-то мелькает тень настоящей улыбки.

— В этом весь ты, Кирилл Князев.

— Я просто хочу, чтобы ты улыбалась, Корасон. Скажи, что для этого нужно сделать.

Лина закусывает губу, словно взвешивает что-то невероятно важное.

— Еда — это всегда хорошая идея. Но, думаю, доставка подойдет больше.

— Доставка заставит тебя улыбнуться?

— Не просто доставка. Пицца с пепперони из той самой пиццерии и еще… — она снова терзает зубами свою пухлую нижнюю губу.

— И еще?

— Старый фильм, на диване? И ты рядом, но ты будешь смотреть его, а не работать? — она морщится, будто просит о чем-то невозможном, хотя на самом деле это ничтожно мало.

В голове мгновенно вспыхивает до одури желанная картинка: мы на диване, она прижимается ко мне под одним пледом. От одной только мысли об этом в паху предательски тяжелеет.

— Это все, чего ты хочешь сегодня вечером?

Лина снова прикусывает губу.

— Больше всего на свете.

И я чувствую то же самое. Обниматься на диване и есть жирную пиццу — совсем не в моем стиле. Но с ней… с ней это звучит как рай на земле.

— Мне нужно ответить на пару писем и сходить в душ. Закажешь?

Ее глаза вспыхивают, и на полных розовых губах появляется та самая, настоящая улыбка.

— И фильм выбираю я?

Картинно закатываю глаза, но внутри все ликует. Я соглашусь на что угодно, лишь бы она была рядом.

— Раз уж ты настаиваешь…

Мое сердце колотится как бешеное, пока я вытираюсь полотенцем после душа.

Мы остаемся дома, будем есть пиццу на диване — так почему я чувствую себя пятнадцатилетним подростком перед первым свиданием?

Последний раз я так нервничал, когда приглашал в кино королеву школы. Она согласилась, не дослушав до конца, и с тех пор ни одна женщина не могла выбить меня из колеи.

До сегодняшнего дня.

Иду по коридору на звук ее голоса.

Она все еще заказывает еду?

Нет, в воздухе уже витает аромат пиццы. Но потом я слышу второй голос — до боли знакомый — и мое сердце летит куда-то в пропасть.

Какого дьявола здесь делает Тимур?

Заставляю себя войти на кухню и застываю. Они стоят в обнимку. Заметив меня, они размыкают объятия, и я вижу, как в глазах Лины блестят слезы.

— Тимур вернулся раньше, — говорит она дрожащим голосом.

Он резко разворачивается ко мне, его взгляд становится жестким.

— Да. Спасибо, что присмотрел за моей девочкой. Теперь я сам о ней позабочусь.

Медленно облизываю пересохшие губы, не сводя с них глаз.

Моей.

Она моя девочка.

По крайней мере, я так думал. Но она так счастлива его видеть. Может, он и есть тот, кто ей нужен. В конце концов, за меня она вышла замуж из чувства долга.

Не более.

Лина сказала, что хочет порвать с прошлым. И я не могу отделаться от мысли, что я — часть этого прошлого.

— Он принес пиццу, — кивает Алина на коробку на столе.

— Отлично. Можете забрать ее с собой, когда будете уходить, — слова даются мне с трудом, я буквально выдавливаю их сквозь стиснутые зубы.

Ее лицо на миг застывает, превращаясь в маску боли, и мне хочется врезать самому себе, а потом вышвырнуть Тимура из моего дома. Но проклятая гордость не позволяет.

— Тогда… я, наверное, пойду соберу вещи, — тихо произносит она.

Молчу.

Вместо ответа сверлю взглядом Тимура — человека, который только что разрушил мой вечер и, возможно, всю мою жизнь.

Лина бесшумно уходит.

Тимур упирается ладонями в столешницу, его губы сжаты в тонкую линию.

— Знаешь, я всегда тебя уважал. Считал крутым, умным парнем, которому плевать на чужое мнение. Но теперь… — он качает головой. — Теперь я, кажется, тебя раскусил.

— О чем ты говоришь?

Он облизывает губы, бросает взгляд в сторону двери, потом снова на меня.

— Она — лучшее, что с тобой случалось, Кирилл. И ты, твою мать, это знаешь.

Сжимаю кулаки.

— Не думай, что знаешь, о чем я думаю, Тимур.

— О, я и не пытаюсь, — он криво усмехается, садится на барный стул, снимает кепку и проводит рукой по волосам. — Знаешь, она всегда обожала животных. Каждый праздник, с тех пор как научилась говорить, умоляла отца подарить ей собаку. Когда ей исполнилось тринадцать, за пару месяцев до его гибели, он наконец сдался.

На фиг он мне это рассказывает?

— Но Лина не захотела щенка. Нет. Она потащила отца в приют. И выбрала там самого старого, самого убогого пса, какого только можно вообразить. С седой мордой и одним глазом. Но она уперлась — это ее собака.