Его рот беззвучно открывается и закрывается, губы трясутся. Отпускаю его и прохожусь по кабинету, пытаясь взять себя в руки. Если я сейчас сорвусь, то убью его голыми руками, а от обвинения в убийстве при полудюжине свидетелей за дверью не отмажет даже мой адвокат.

Глубокий вдох.

Еще один.

Когда я снова могу смотреть на него, не желая свернуть ему шею, сажусь в кресло напротив. Он следит за мной с опаской, вцепившись пальцами в подлокотники.

Смотрю на его самодовольную рожу и не могу поверить, что такой достойный человек, как Леонид Рождественский, мог вырастить такого ничтожного сына.

— Ты ведь знаешь, чем я занимаюсь, Ярослав?

Он судорожно кивает, его глаза расширены от ужаса.

— Тогда ты должен понимать, что заставить исчезнуть такое жалкое ничтожество, как ты, для меня не составит труда. Я даже рук не испачкаю. Я уже так делал.

Его кадык дергается.

— Да.

Наклоняюсь вперед, упираясь руками в его стол, и заглядываю ему в душу.

— Но ради тебя, Ярослав, я с удовольствием сделаю исключение.

Он затравленно оглядывается, словно ища спасения.

— Если ты хоть раз коснешься ее… даже волоска на ее голове… я сделаю тебя своим личным проектом. И поверь, Ярослав, когда я за тебя возьмусь, тебя не найдут ни в одной точке земного шара. Я тебя просто сотру.

Ярик смотрит на меня, потеряв дар речи. Хватаю его за галстук и тащу на себя.

— Ты меня понял?

— Да, — сипит он в ответ.

Мой взгляд падает на антикварный нож для писем на его столе. Беру его, отпускаю галстук, а вместо этого хватаю его правую руку и распластываю ее на столешнице.

— Н-нет… — качает он головой. — Пожалуйста.

Не обращая внимания на его скулеж, одним резким движением всаживаю острый клинок прямо в его ладонь, пригвоздив ее к столу. Он открывает рот в беззвучном крике, но я зажимаю ему губы.

— Тише, Ярослав. Ты же не хочешь, чтобы сюда кто-то вошел? Мне ведь тогда придется рассказать всем, как ты присвоил их пенсионные накопления и обчистил собственную семью. Как спустил все на шлюх и карты. Не хочешь ведь?

Он плотно сжимает губы и мотает головой, слезы текут по щекам.

Презрительно хлопаю его по лицу.

— Хороший мальчик. А теперь держись подальше от моей жены.

Кирилл

— Блин, да я больше не впихну в себя ни куска этой гадости, — со стоном выдает Дима, очевидно, не заметив, что отец вернулся на кухню, и тут же получает подзатыльник.

— За моим столом не выражаться, — отрезает отец, усаживаясь и тут же раскуривая сигару.

— Ты же обещал бросить, — напоминает ему Руслан.

Отец пожимает плечами.

— И в чем тогда кайф от жизни, сынок? У меня всего две слабости: сигары и виски. И ни от одной я отказываться не собираюсь.

— Про женщин забыл, пап, — усмехается Дима и ловит испепеляющий взгляд, который обжигает похлеще подзатыльника.

Отец устало вздыхает, но не развивает тему. Из всех нас, сыновей Князева, именно Дима умеет довести его до белого каления прежде, чем тот успеет опомниться.

— Отец, у тебя сердце больное. Тебе это вредно, — не унимается Руслан, но тот лишь отмахивается.

— Сегодня канун Нового года. Четверо моих сыновей со мной, жизнь удалась. Дайте мне хоть сигарой насладиться спокойно.

Бросаю взгляд на старшего брата, безмолвно прося его не давить. Георгий Князев, наш отец, дымит сигарами больше пятидесяти лет, и даже инфаркт не смог его остановить.

Руслан неохотно кивает мне и переключает внимание на младшего, Егора.

— Егор, как там Новосибирск?

Тот пожимает плечами.

— Да как обычно, все по-старому.

— Пора домой, — строгим тоном заявляет отец. — Ты уезжал на год-два. Прошло шесть лет, а ты все там. Что, без тебя офис развалится?

Егор слегка надувается.

— Мне там нравится, пап.

— Твое место здесь, с семьей, — настаивает отец, выпуская в потолок колечко дыма.

Заговорщически подмигиваю Егору, он в ответ закатывает глаза. Как же хорошо снова быть с ними. Последние недели мой пентхаус казался огромным и гулким, стены давили оглушающей тишиной.

И это пугало, ведь я прожил там один одиннадцать лет, пока в мою жизнь не ворвалась Алина Рождественская.

— Как там твоя Рождественская? — спрашивает отец, словно читая мои мысли.

При одном упоминании ее имени внутри все закипает.

— Ее зовут Алина, пап. И она лживая, изворотливая сука. Которая очень скоро станет моей бывшей женой.

— Так ты подал на развод? — спрашивает Егор.

— Еще нет, — признаюсь я.

Надо было сделать это в тот же день, когда я узнал правду. Но я был слишком занят, дел по горло. Во всяком случае, так я пытаюсь себя убедить.

Отец щурится, его взгляд буравит меня через стол.

— Так что тебя держит, сын?

Смотрю ему в глаза.

— Я был занят. Прошло всего пара недель. Я со всем разберусь.

— Могу помочь, если хочешь, — предлагает Егор.

Сглотнув ком в горле, качаю головой.

— Нет, спасибо. Я сам.

Стоит поставить подпись на бумагах — и все.

Конец.

Точка невозврата.

А я, кажется, к этому еще не готов.

— Ну, как знаешь, — с тревогой в голосе говорит Егор.

— Я сам, — повторяю жестче.

Отец с усмешкой качает головой.

И что ему смешно?

Это он во всем виноват. Его одержимость наследниками разрушила мою жизнь. Раньше все было в порядке, а теперь я будто во сне.

Отец смотрит на меня с подозрением.

— Только не говори, что ты в нее влюбился.

Стискиваю зубы так, что ходят желваки. Мы все в нее по уши втрескались.

Каждый из нас.

Просто никто не хочет в этом признаться.

— Нет. Говорю же, дел было по горло.

— Тогда оформляй развод и покончим с этим, — бросает отец, будто это так просто. Но это не так. Я знаю, что ее предательство ранило его не меньше, чем меня.

— Зачем, пап? Чтобы подсунуть мне очередную охотницу за деньгами?

Вена у него на виске начинает пульсировать, лицо багровеет. Чувствую на себе взгляды братьев, которые молча умоляют меня заткнуться. Кажется, из всех нас только я умею с пол-оборота завести его вспыльчивый нрав.

— Кто-нибудь слышал что-то о Валентине? — быстро меняет тему Егор. Не то чтобы наш блудный брат был для отца более легкой темой, но это хотя бы снимает напряжение. Благодарно киваю Егору.

Руслан делает глоток виски.

— Кажется, он сейчас где-то в Тоскане. По крайней мере, такой был план, когда я говорил с ним пару дней назад.

— Ему бы тоже пора домой, туда, где ему и место, — ворчит отец.

— А может, ему стоит наслаждаться жизнью, пока он еще молод, — огрызаюсь я.

Это приносит мне еще один яростный взгляд, после чего отец с грохотом отодвигает стул.

— Руслан, пройдемся. Расскажешь мне про новую сделку.

Руслан закатывает глаза, глядя на меня, но подчиняется приказу. Они выходят из кухни, оставляя нас с Димой и Егором втроем.

— Ты и правда собираешься с ней разводиться? — спрашивает Дима.

Провожу языком по губам и смотрю в потолок.

— Я, блядь, не знаю.

Егор наклоняется вперед, сцепив руки на столе.

— Значит, есть шанс, что ты этого не сделаешь?

— Это значит то, что я, блядь, не знаю!

Дима задумчиво поглаживает бороду, а Егор откидывается на спинку стула и смотрит на меня с удивлением.

— Ничего себе, брат, — говорит он. — Я думал, после всего, что она натворила, ты даже не посмотришь в ее сторону.

Хмуро смотрю на него.

— Кто сказал, что я собираюсь с ней мириться, придурок?

Егор хмурится в ответ.

— То есть ты не хочешь разводиться, но и мириться не хочешь? Ты собираешься просто оставить все как есть и даже не говорить с ней?

— А ты думаешь, она заслуживает большего? — рычу.

— Нет. Я думаю, ты заслуживаешь. Зачем себя мучить? Если все кончено, так поставь точку.

Кровь стучит в висках, гнев бурлит в венах.

— Ты думаешь, это так просто, Егор? Думаешь, я сам не хочу, чтобы все это, блядь, закончилось? Чтобы вырвать ее из себя, из каждой клетки? Если бы я мог просто щелкнуть пальцами и забыть… Забыть, каково это — чувствовать ее в своих руках, ее тепло, ее запах. Забыть, как от одной ее улыбки самый паршивый день становился лучше. Забыть, какая она, блин, на вкус… Я бы сделал это не раздумывая, в ту же секунду.