— У тебя же сегодня УЗИ?

Сверлю его взглядом, вздернув подбородок.

— И какое это имеет к тебе отношение?

Кирилл вздрагивает, и в его глазах мелькает что-то похожее на вину.

— Прости за мои слова, Лина. Я перегнул палку.

— Перегнул? Да это было просто дно, твою мать, ты, самовлюбленный индюк! — шиплю, пытаясь его обойти, но он тут же преграждает мне путь. Запах его парфюма ударяет в голову, и я на миг теряюсь.

Блин, он всегда так пах?

Трясу головой, отгоняя непрошеные мысли. Я не могу быть такой уязвимой рядом с ним.

Ненавижу Кирилла Князева.

— Уйди с дороги.

Кир кладет руки мне на плечи, заставляя смотреть в его невозможно красивое лицо. Сжимаю кулаки в карманах пальто, чтобы не врезать ему.

— Я хочу быть там, Лина, — в его голосе слышится надрыв. — На каждом приеме. Я хочу участвовать во всем этом.

Качаю головой.

— Ты мне не нужен.

— Знаю, — шепчет он. — Но ты сама сказала… Разве я не заслуживаю того, чтобы присутствовать в жизни нашего ребенка?

Наш ребенок.

От этих слов к горлу подкатывает ком, и я с трудом сдерживаю рыдание.

— Нет! — вырывается у меня. Его лицо мрачнеет, и моя хлипкая броня дает трещину. — Но наш ребенок… он заслуживает знать своего отца. Так что… — пожимаю плечами, не в силах закончить фразу.

— Значит, я могу поехать с тобой? — с такой надеждой спрашивает он, что у меня щемит в груди.

Молча киваю, уставившись в сторону. Если увижу счастье, которое сейчас отразится в его глазах, мое собственное сердце просто разобьется от боли.

Кир отступает на шаг и открывает передо мной дверь своей машины. Забираюсь внутрь и тут же вжимаюсь в дверь, подальше от него. Стоило ему сесть за руль, как машина плавно тронулась с места.

Несколько минут мы едем в густом, неловком молчании, и тут до меня доходит: я же не сказала ему адрес клиники. Я вообще не говорила ему про УЗИ.

Какого хрена?

Резко поворачиваюсь и смотрю на его безупречный профиль. Он кажется таким спокойным и собранным, пока меня разрывает на части от тревоги и страха.

— Откуда ты узнал про УЗИ?

Кирилл пожимает плечами.

— У меня свои источники.

— Ты хоть понимаешь, что это бесцеремонное вторжение в мою жизнь?

Он поворачивает голову, и его взгляд обжигает.

— А что мне оставалось, если ты не отвечала на звонки?

— Потому что ты вел себя как последняя сволочь! — напоминаю.

Кир медленно облизывает нижнюю губу и на миг прикрывает глаза, явно сдерживаясь.

— Я уже сказал, что сожалею.

— Я слышала, — бросаю и отворачиваюсь к окну, разглядывая прохожих.

— Почему так рано? — вдруг спрашивает он.

Мои губы сжимаются в тонкую линию, а глаза предательски щиплет. Я не хочу этого разговора.

Не сейчас.

Не с ним.

Надеюсь, он поймет всё по моему молчанию.

Но он не унимается.

— Есть какие-то риски? Что-то не так?

Сглатываю вставший в горле ком и быстро смахиваю одинокую слезу.

— Лина, если что-то не так, я должен знать. Позволь мне…

— Я потеряла двоих детей, — обрываю его, не давая сыграть в благородного рыцаря. Он не герой моего романа. Не в этот раз.

— Господи, Лина… прости, я не знал. Мне так жаль… — он тянется к моей руке, но я резко ее отдергиваю.

— Мне не нужна твоя жалость.

Кир что-то бормочет себе под нос, но я упорно смотрю в окно, изо всех сил запрещая себе думать о самом страшном периоде моей жизни. К моему облегчению, Кирилл больше не задает вопросов, и остаток пути мы едем в тишине.

Кирилл

На мутной картинке на экране УЗИ толком ничего не разберешь, но врач улыбается, показывая на нашего малыша, и стук его крохотного сердечка заполняет весь кабинет.

Но сейчас меня волнует только лицо Лины. Еще минуту назад — напряженная маска тревоги, а теперь оно сияет, словно новогодняя елка. В ее глазах плещется такое чистое, такое безудержное счастье.

Никогда в жизни я не видел ее красивее.

— Срок — шесть недель и три дня, — объявляет доктор.

— Надо же… — моргаю, снова вглядываясь в размытое пятнышко на экране. — Прямо с такой точностью?

— Разумеется, — улыбается она и снова поворачивается к Лине. — Учитывая вашу историю, назначим следующее УЗИ через десять недель, а потом еще одно — через двенадцать.

Лина молча кивает.

Врач убирает датчик и начинает обрабатывать аппаратуру, а Лина вытирает с живота остатки геля. Мои руки сами собой сжимаются в кулаки. С трудом сдерживаюсь, чтобы не броситься ей помогать, хотя почти уверен, что натянуть трусики она и сама в состоянии.

Доктор что-то печатает в компьютере, а потом снова смотрит на Лину.

— Напомните, на каких сроках у вас были предыдущие выкидыши?

Вижу, как у моей жены дергается глаз.

Она сглатывает.

— Первый — на шестой неделе, второй — на шестнадцатой.

Черт побери. Я достаточно знаю о беременности, чтобы понимать: шестнадцать недель — это уже серьезный срок. Неудивительно, что ее так трясло по дороге сюда.

Врач делает еще какие-то пометки, а потом выдает нам целый список рекомендаций: витамины, питание, режим. Слушаю вполуха, мысленно давая себе слово, что сделаю все, чтобы моя жена и наш ребенок получили самую лучшую заботу на свете.

↭

Уже в машине, по дороге домой, все-таки решаюсь заговорить о ее прошлом.

— Сколько тебе тогда было?

Ее глаза тут же наполняются слезами. Мне до боли хочется прижать ее к себе, забрать всю ее боль, но я больше не имею на это права.

— Девятнадцать.

Господи.

Совсем еще ребенок.

— Помнишь ту историю, почему я бросила университет? Типа, из-за «проблем»? — она произносит последнее слово с горькой усмешкой. — Все же думали, что я на кокаине сидела.

— Помню.

— Так вот, это все ложь. Я забеременела от преподавателя по биологии. Моя семья не смогла бы вынести такого позора, поэтому они пустили слух, что я в рехабе. Лишь бы никто не узнал, что я оплакиваю двоих неродившихся детей.

— Ты беременела от него дважды?

Она кивает.

— Первый выкидыш был на раннем сроке, где-то на шестой неделе. На это просто махнули рукой, мол, всякое бывает. А вот второй… второй был на шестнадцатой неделе, и… — она тяжело вздыхает. — В общем, это совсем другая история. Именно поэтому врачи теперь и хотят следить за мной так пристально.

Её губы дрожат.

Ненавижу себя за то, что заставляю ее снова переживать этот ад. Не хочу больше давить на нее с беременностью, поэтому переключаюсь на этого профессора. Ублюдок, который обрюхатил девятнадцатилетнюю студентку.

— Ты любила его? Отца детей?

— Да, — тихо отвечает она, и меня буквально обжигает ненавистью к этому парню. Не потому, что он ею воспользовался. А потому, что она его любила.

— И что с ним стало?

— После первого раза… мы договорились попробовать снова…

— Несмотря на то, что ты еще училась? — хмурюсь.

Лина качает головой.

— Знаю, сейчас это звучит как бред, но после смерти папы я была совершенно одна. Потерянная. Я просто искала… — она смахивает слезу со щеки.

Она просто искала того, кто ее полюбит.

— Он был таким… милым. Таким взрослым, понимающим. Мне казалось, он самый невероятный мужчина на свете.

Конечно, он казался тебе взрослым, когда тебе было девятнадцать. Твою мать, как же я его ненавижу.

— Он рисовал мне будущее, которое казалось куда радужнее того, что прочили мне мама с братом. Так что, когда он предложил попробовать еще раз, я согласилась. Мы решили, что я пока останусь в университете, чтобы не портить репутацию, а потом, когда беременность уже нельзя будет скрывать, просто брошу учебу.

— Та еще мразь, — с горечью выплевываю, почти ожидая, что она бросится его защищать. Но Лина в ответ лишь коротко, безрадостно смеется.

— Да, это точно.

— Что между вами потом произошло?

Ее красивое лицо искажается от боли.