— Егор пашет двадцать четыре на семь. А ты… Ты живешь. Гуляешь, крутишь романы, ходишь по вечеринкам. Тебе всё дается играючи, Кирилл, так, как никогда не давалось твоим братьям. Ты добиваешься того же результата, прикладывая вдвое меньше усилий. У тебя всегда так было.

— Хочешь сказать, я бездельник? — во мне снова закипает злость.

— Я говорю, что Бог поцеловал тебя в макушку, сынок, — качает он головой. — Из всех моих сыновей только ты можешь получить всё. И я не позволю тебе просрать шанс продолжить наш род. Когда я умру и встречусь с твоей матерью, я должен буду сказать ей, что у нас родились внуки. Неужели это так сложно понять?

Ошарашенно моргаю.

— То есть, ты хочешь, чтобы я завел ребенка?

— В идеале — двоих.

— Наследник и запаска, значит?

— Не опошляй, — на его губах мелькает тень улыбки.

— И как ты это видишь? Я должен обрюхатить первую встречную?

— Конечно, нет. Ты женишься. На достойной женщине. И она родит тебе детей, — его щеки снова заливает краска.

— То есть я еще и женюсь? — вскидываю руки.

Он смотрит на меня в упор, желваки снова ходят ходуном.

— Это единственное, о чем я тебя прошу, Кирилл. Единственное, о чем я когда-либо тебя просил, — в его голосе ни капли сомнения, он крайне серьезен.

Выдавливаю из себя смешок.

— Жениться и завести пару детей — это тебе не в магазин сходить, пап.

Он вздыхает, проводя рукой по густым седым волосам.

— Я всегда знал, что это будешь ты. Не первенец, но тот, в ком я вижу себя больше всего. Ты везунчик по жизни, сынок. Как и я. Ты умеешь взять любую ситуацию под контроль и выжать из нее максимум. Вряд ли ты когда-нибудь влюбишься по-настоящему, так чем ты рискуешь? Парой-тройкой лет пустых интрижек?

— А если я не хочу детей?

— Уверен? — он щурится, изучая меня.

С трудом сглатываю.

Блин.

Как же это тяжело. Я никогда не скрывал, что однажды хочу свою семью, а теперь этот день, кажется, настал.

— Хочу, конечно. Когда-нибудь…

— Так пусть это «когда-нибудь» наступит сейчас. Пока я еще здесь и могу понянчить внуков. Чего ты ждешь?

— Для начала неплохо бы найти ту, что захочет от меня этих детей, — саркастически бросаю.

— Не волнуйся. Об этом я уже позаботился, — он одаривает меня победной ухмылкой.

Алина

— Чаю, Алина? — голос мамы сочится медом, а в руках она держит наш фамильный чайник из костяного фарфора.

— Нет, спасибо, мам. Мне пора домой. Завтра рано вставать.

Воскресный чай у мамы — еженедельная пытка, которую я стоически выношу. В ее глазах я — сплошное разочарование, ведь она с трудом скрывает свое презрение. Подумать только, ее дочь — какая-то ветеринарная медсестра!

Ее губы кривятся в знакомой усмешке.

— Прежде чем ты уйдешь, Ярослав хочет с тобой поговорить.

Одно его имя — и сердце пропускает удар, а потом пускается вскачь.

— Ярослав здесь?

— Он здесь живет, милая, — с наигранным вздохом отвечает она.

Стискиваю зубы.

— Знаю. Просто обычно его нет, и меня это более чем устраивает.

Мама едва заметно качает головой, словно сама мысль о том, что ее старшенького можно не любить, кощунственна. Да он у меня и в двадцатку любимых людей не войдет.

— Что ж, у него для тебя прекрасные новости. Ему удалось сотворить чудо.

Чудо?

Неужели ему хирургическим путем извлекли голову из задницы?

Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться. Время на старинных каминных часах ползет мучительно медленно, а во мне закипает тревога. Сегодня вечером мы должны быть вместе с Тимуром. Он уезжает — на целых восемь недель!

Я хочу впитать в себя каждую минуту, каждую секунду рядом с ним, прежде чем нас разлучат. Но мои желания, как обычно, никого не волнуют в этом доме.

Ставлю чашку на блюдце, и мои пальцы начинают нервно выстукивать дробь по столу.

— Алина, не ерзай, — одергивает меня мама.

Закатываю глаза.

Мне тридцать, а меня до сих пор отчитывают, как школьницу.

— И когда же Ярослав соизволит поделиться с нами своей замечательной новостью? — спрашиваю, силясь сохранить спокойствие.

— Он очень занятой человек. Спустится, когда освободится, — фыркает мама, защищая своего драгоценного первенца, который, скорее всего, просто дрыхнет у себя в комнате.

Ага, занят.

Режется в онлайн-покер или пялится на девиц в вебкаме.

Снова смотрю на часы. Минуты тянутся, как резина. Мы с мамой сидим в гнетущей тишине, ожидая его высочество. Наконец, спустя пятнадцать минут, является он. Вплывает в комнату, словно павлин, с видом хозяина мира.

Ярослав самовлюбленно откидывает с глаз светлую прядь, поправляет и без того идеальную рубашку и галстук перед зеркалом. Я с трудом подавляю желание снова закатить глаза — это лишь подстегнет его и без того мерзкий характер.

— Я нашел решение наших финансовых проблем, сестренка, — заявляет он, выпятив грудь.

«К этим проблемам я не имею никакого отношения, ублюдок. Это ты спустил все деньги из целевого фонда, оставив семью на мели», — хочется крикнуть мне, но я лишь выдавливаю:

— Какая радость. Счастлива за тебя.

Его правое веко дергается — попала. Но я не дам ему повода для скандала. Мило улыбаюсь и киваю, изображая искреннее участие.

— Дело не только во мне. Я делаю это для нашего будущего. Для тебя и для Яны тоже.

При упоминании нашей младшей сестры во мне все закипает. Он палец о палец для нее не ударил, только подставлял. Из-за него она чуть не лишилась места в университете своей мечты.

— Мне не нужны деньги, Ярослав. Я люблю свою работу и счастлива жить с Тимуром, — говорю с улыбкой.

Он фыркает, будто я сморозила несусветную глупость.

— Тебе тридцать, и ты счастлива жить с нашим эксцентричным кузеном?

— Если под «эксцентричным» ты имеешь в виду невероятно успешного, доброго и веселого, то да, очень счастлива, спасибо.

Ярослав всегда ненавидел Тимура. Мой брат не мог пережить, что кто-то быстрее, сильнее, умнее и красивее него. Ирония в том, что тридцатипятилетний мужик, живущий с мамочкой, смеет упрекать меня в том, что я живу со своим лучшим другом и двоюродным братом. Мы с Тимуром родились в один день и с тех пор неразлучны.

Лицо Ярослава искажает гадкая ухмылка.

— Ну, то, что я тебе предложу, куда больше подходит дочери Леонида и Ирины Рождественских.

От его тона у меня мурашки бегут по коже.

— О чем ты? И какое отношение это имеет ко мне? Я же сказала, меня не интересуют семейные деньги. Та жалкая часть, что от них осталась.

Он вскидывает руку, будто хочет влепить мне пощечину, но вовремя вспоминает, где находится. Мама и домработница — не лучшие свидетели того, как он распускает руки. Для этого он предпочитает оставаться со мной наедине. Не то чтобы маму это когда-нибудь волновало.

— Ничего не осталось, потому что наш отец был никудышным бизнесменом, — выплевывает он.

Грязная ложь.

Внутри меня все клокочет от ярости, но я сжимаю губы. С тринадцати лет меня учили не перечить Ярославу Рождественскому. Кладу руки на колени и впиваюсь ногтями в ладони, пытаясь унять рвущийся наружу гнев.

Ярослав поправляет галстук.

— Но я все исправлю.

Теперь мне становится по-настоящему страшно.

— И как же?

— Я устроил тебе свидание, сестренка.

Хмурюсь.

— Свидание?

— Да. С твоим будущим мужем.

— ЧТО⁈

Какого хрена?

Мы что, в девятнадцатом веке живем?

Да, у моих родителей когда-то были деньги, но не до такой же степени!

— Я нашел тебе мужа. Миллиардера, между прочим, — бросает он, глядя на меня с вызовом.

Не верю своим ушам.

— Мне не нужен муж.

— Ты вообще слышишь? Он миллиардер, Алина.

— Да мне плевать, будь он хоть королем Англии, я не выйду за него!

— Ты сделаешь все, что нужно, чтобы обеспечить будущее этой семьи, неблагодарная ты дрянь! — рычит мой брат-ублюдок.