Кирилл, 26 лет

За час до Нового года

С мрачной торжественностью отец разливает по бокалам пятидесятилетний виски. Шесть порций. Он молча протягивает их мне и братьям, и мы застываем у огромного окна, глядя, как фейерверки разрывают чернильное полотно ночного неба. Младший, Валентин, растерянно смотрит на свой бокал. Ему всего шестнадцать, но я-то знаю, это далеко не первый его глоток.

Дмитрий качает головой.

— Только мне кажется диким, что мы здесь одни?

Молча киваю.

Обычно в этот вечер наш дом гудит от смеха, музыки и громких голосов. А сегодня его заполнила звенящая тишина и боль.

— Может, телик включим? Куранты… — предлагает Руслан.

— Нет. Она это ненавидела, забыл? — качает головой Егор. — Вечно твердила, что они отстают на пару секунд.

— А помнишь, как заставляла сверяться по старым дедовским водолазным часам, чтобы поймать полночь? — усмехается Дмитрий.

— Блин, а где они? — хмурюсь я.

Валентин молча достает из кармана джинсов тяжелые часы. Его глаза предательски блестят. Тишину взрывает звон стекла — стакан с виски выскальзывает из пальцев Дмитрия, и он резко вскакивает.

— Господи, мне невыносимо здесь без нее. Будто из дома душу вынули. Давайте свалим отсюда, а? — его голос дрожит, в глазах плещется отчаяние.

— Куда, придурок? — закатывает глаза Егор.

— Не знаю! В клуб… Туда, где кипит жизнь.

— А я, дебил? — огрызается Валентин.

— Никто никуда не пойдет, — резко рявкает отец. — Хватит скулить. Пейте.

— Прости, пап, — Дмитрий со вздохом опускается на диван.

Отец осушает свой бокал одним глотком и встает во весь рост. Его взгляд скользит по нам пятерым.

Пятеро сыновей Князевых.

Главная любовь и гордость нашей матери.

Мой отец, Георгий Князев, всегда был титаном. Непреклонным в бизнесе, безжалостным на пути к цели. Свой первый миллиард он заработал в тридцать пять. Любящий, но суровый отец.

Мужчина, на которого хотелось равняться. Но сейчас его могучие плечи ссутулились под тяжестью горя. Идеально скроенный костюм, раньше сидевший как влитой на его мускулистом теле, теперь беспомощно висел на нем.

Он задумчиво поджал губы — верный знак, что сейчас он поделится своей знаменитой отцовской мудростью.

— Я дам вам один совет, сыновья. Один-единственный. Следуйте ему, и я обещаю, вы никогда не узнаете, что такое душевная боль.

— И какой же, пап? — спрашивает Руслан, не отрывая от него взгляда.

Мы пятеро замерли, затаив дыхание.

Отец прокашлялся, и в его серых, как грозовое небо, глазах плескалась неприкрытая боль.

— Никогда не влюбляйтесь.

Кирилл

Отец с размаху швыряет глянцевый журнал на стол. Полированная столешница из красного дерева недовольно гудит.

— Опять, Кирилл? — в его голосе звучит металл, а не отцовская усталость.

Мельком гляжу на разворот. На глянцевой бумаге — я и очередная блондинка-пустышка. Мы вываливаемся из клуба, судя по времени на снимке — далеко за полночь. Было пару дней назад.

— Хорошо хоть за руку её не взял, — ухмыляюсь, вспоминая, как её это взбесило.

— Дело не в руке, сынок, — качает он головой. — Тебе тридцать восемь. Тридцать восемь! Когда ты повзрослеешь? Когда начнешь отвечать за свои поступки?

Выпрямляю спину, чувствуя, как напряглись желваки. Мы с Егором, моим младшим братом, подняли с нуля крупнейшую в стране адвокатскую контору. Я специализируюсь на уголовке, и вместе мы провернули сделки, принесшие компании отца сотни миллионов. Я всегда рвал жилы ради семьи, ради братьев.

— А давай начистоту, пап. Сколько женщин прошло через твою постель за последний месяц? — бросаю в ответ, не понимая, как можно так обесценивать всё, что я делаю.

Его лицо каменеет.

Молчит.

Знаю, этот вопрос ему как нож в печень. Но я должен был его задать.

Где та грань, за которой его отцовская забота превращается в тотальный контроль?

— Дело не в этом, — наконец выдавливает он. — Ты мой сын, и я хочу, чтобы ты был мужчиной, а не… — он неопределенно машет рукой в сторону журнала. — Твоя мать не для этого тебя растила. Мне плевать, с кем ты спишь, но имей хотя бы каплю осмотрительности!

— Не вижу проблемы, — закатываю глаза. — Я свободен. Эти женщины — совершеннолетние. И все происходит по взаимному согласию.

— Проблема в том, что ты носишь фамилию Князев, нравится тебе это или нет! — гремит он. — Что бы сказала твоя мать, увидев, как ты полощешь наше имя на страницах этой желтой дряни?

— Не впутывай сюда маму, — цежу сквозь зубы. Гнев закипает в венах черной смолой.

Он бьет кулаком по столу.

Лицо наливается багровым.

Откидываюсь на спинку кресла, силой воли подавляя желание вскочить и орать ему в лицо. Всего четыре месяца назад его еле откачали после инфаркта. Еще один такой разговор — и его давление пробьет потолок.

До боли закусываю губу, проглатывая все слова, что рвутся наружу. Он буравит меня взглядом, на виске бешено пульсирует жилка. Наконец, он с шумом выдыхает и откидывается в своем громадном кожаном кресле.

— Я понял, что ты хочешь идти своей дорогой. Я смолчал, когда ты ушел и открыл свою контору, вместо того чтобы войти в семейный бизнес. Промолчал, когда ты переманил к себе Егора… — Он делает паузу, и я закусываю губу, чтобы не ввязаться в вечный спор о том, как я «развращаю» младшего брата. — Не понимаю, почему ты так противишься тому, чтобы продолжить род. Тебе стыдно быть Князевым?

— Это низко, пап, — качаю головой. — Ты думаешь, я стыжусь семьи только потому, что не захотел заниматься вашими технологиями?

Он кивает на журнал, брошенный между нами.

— Тогда почему ты выставляешь нашу фамилию на посмешище? Настоящий Князев так себя не ведет.

— А как, по-твоему, ведет себя настоящий Князев? Как Руслан?

Отец хмурится при упоминании моего старшего брата.

— Он понимает, что такое долг.

— Он женат на стерве, которая вьет из него веревки, и несчастен до одури! — выпаливаю я.

Отец качает головой.

Ему нечем крыть, и я нутром чую — сейчас он сменит тактику.

— Я не знаю, сколько мне еще отмерено, сынок…

Ну вот, началось.

Запрещенный прием.

— Прекрати, а? Тебе шестьдесят восемь, а не девяносто восемь. Для того Руслан с Дмитрием и встали у руля компании, чтобы ты наконец занялся собой. Займись, и еще всех нас переживешь.

Он смотрит на меня, и его стальные глаза теплеют. Мы с ним не похожи. Смуглая кожа у меня от матери-испанки, но она всегда твердила, что я — вылитый отец. Сколько ни смотрю в зеркало — не вижу.

— Я не хочу вас пережить. Я хочу уйти, зная, что оставил после себя наследие, которым можно гордиться. Хочу, чтобы фамилия Князевых не прервалась. И ты, сынок, — моя последняя надежда.

«Тогда ты крупно влип, папаша», — хочется сказать мне, но я молчу.

— У тебя пятеро сыновей. Почему я?

— Руслан в капкане этого брака, а его жена, как мы знаем, бесплодна. Он слишком порядочный, чтобы ее бросить. — Отец тяжело вздыхает. — Валентин порхает по миру, как мотылек, отказываясь от любой ответственности.

— Для него это важно, — чувствую потребность защитить младшего. Ему и так в жизни досталось. Он заслужил право жить, как хочет.

Отец только фыркает.

— Остается Дмитрий. — Он разводит руками. — С него какой спрос? Ты можешь представить его с коляской? Смешно даже думать.

— Ну, это чушь собачья. Такие, как он, тоже заводят детей, пап.

— Ты прекрасно понял, о чем я, Кирилл. Дмитрий и дети — это фантастика.

Вздыхаю.

Тут он, пожалуй, прав.

— А Егор? На нем ты тоже крест поставил?

— Егор женат на своей работе, — качает он головой.

— И поэтому он не женится? — теперь уже моя очередь усмехаться.