Жгучая, ядовитая зависть обжигает вены.

Она должна жить со мной. Хотя бы до родов. Тимур вечно в разъездах. Ей нужен кто-то, кто будет рядом круглосуточно.

Ей нужен я.

В памяти всплывает вчерашний разговор, то, как опасно и сладко он накалялся, пока не вмешалась эта… Снежана.

Я не поленился, погуглил. У беременных женщин обостряется желание. И чёрт меня дери, если я позволю кому-то другому утолить этот её голод.

Моя женщина.

Мои правила.

Размышления прерывает трель офисного телефона. Нажимаю кнопку, и голос секретарши Елены заполняет кабинет:

— Кирилл Георгиевич, Вас из больницы беспокоят.

Сердце пропускает удар, второй, а потом заколачивается с бешеной силой, словно пытаясь вырваться из груди.

— По какому вопросу? — голос хриплый, чужой.

— Госпожа Князева.

Воздух заканчивается.

Весь.

Будто его высосали из лёгких огромным насосом. Вцепляюсь пальцами в столешницу, в массивное дерево, ищу взглядом мамину картину, пытаясь зацепиться за её спокойствие.

Не помогает.

— Соединяйте.

Через секунду чужой женский голос, имя которой я не запомню, даже если мне приставят пистолет к виску, сообщает, что Лина в больнице. Что она потеряла нашего ребёнка.

Дальше — туман.

Не помню, что она ещё говорила. Не помню, как закончил разговор. В голове одна фраза, выжженная калёным железом: «Она потеряла нашего ребёнка». И она была одна.

Совсем одна.

Звала ли она меня? Было ли ей больно?

Глаза предательски щиплет, и я грубо тру их костяшками пальцев. Мои слёзы ей не помогут.

Только я сам.

Я не бегу — лечу по больничным коридорам, вглядываясь в номера палат. У нужной двери меня встречает врач — блондинка с уставшими глазами.

Голос из телефона.

— Господин Князев?

— Да. — Пытаюсь заглянуть ей за плечо. В щели вижу Лину — она свернулась крошечным комочком на огромной кровати.

— Мне очень жаль. Это было невозможно предотвратить.

Моргаю, пытаясь собрать мысли в кучу.

— Что случилось? Я говорил с ней вчера вечером, всё было хорошо. Кто её привёз? Как она…

— Она приехала на такси. Уже с сильным кровотечением. Выкидыш, скорее всего, произошёл ночью. У таких вещей не бывает причин, господин Князев. Они просто случаются.

Смотрю на неё, стиснув зубы до боли в челюсти, ожидая ещё какой-нибудь банальной чуши, но она лишь сочувственно кривит губы.

— Соболезную вашей потере. Ваша жена может отправляться домой, как только будет готова.

— Она… с ней всё в порядке? Физически?

— Да. Несколько дней будут выделения, как при менструации, но в остальном она здорова. Уверена, дома ей будет лучше.

Киваю, благодарю и врываюсь в палату.

— Лина…

Моё имя срывается с губ, как молитва. Она даже не смотрит.

Падаю на колени у кровати. Провожу пальцами по её щеке, стирая мокрую дорожку, но на её месте тут же появляется новая.

— Прости меня… — шепчет она, и моё сердце разлетается на миллион осколков. Я бы выложил их все к её ногам, если бы это могло забрать её боль.

— Нет, малышка. Нет. Тебе не за что извиняться. — Голос предательски дрожит, но мне плевать.

Она смотрит сквозь меня пустыми, немигающими глазами.

Убираю с её лица прядку волос.

Оглядываю убогую палату.

Ненавижу больницы.

В них умирает надежда.

— Поехали домой.

Она молчит, глядя в стену. Снова касаюсь её щеки, поглаживая нежную, влажную кожу.

— Лина. Милая. Хочешь уехать отсюда?

Она делает судорожный, рваный вдох.

— Д-да…

— Хорошая девочка.

Помогаю ей сесть, подхватываю её пальто и сумку.

— Эд ждёт внизу.

Она встаёт, и её ноги подкашиваются.

— Можешь отвезти меня… к Тимуру?

— Даже не думай об этом, Корасон. Ты едешь со мной. Домой.

— Со мной всё будет в порядке. Не нужно обо мне беспокоиться.

Как же ты ошибаешься, моя девочка. Ты — единственное, о чём я должен беспокоиться.

Сейчас.

Всегда.

Но я молча проглатываю эти слова.

— Я не оставлю тебя одну ни на секунду. А теперь пошли отсюда.

Обнимаю её за талию, прижимая к себе. Слава богу, она не сопротивляется.

В машине она забилась в самый дальний угол заднего сиденья и за всю дорогу не проронила ни звука.

Винит меня?

Имеет полное право.

Я довёл её, бросил трубку и уехал на какой-то идиотский ужин. Я не должен был оставлять её. Не тогда, когда она носила моего ребёнка. Особенно зная её прошлое.

Я подвёл её.

И не знаю, смогу ли когда-нибудь себя простить.

Дома наливаю ей стакан воды. Она осушает его залпом. И замирает посреди кухни — такая хрупкая, потерянная, разбитая.

Мне хочется сгрести её в охапку, прижать к себе и повторять, что всё будет хорошо. Но я не знаю, хочет ли она моих прикосновений. Не знаю, как утешить её, когда моё собственное сердце превратилось в кровоточащую рану, и любое напоминание о том, что мы потеряли, грозит обрушить меня в ту же бездну.

— Я устала, — наконец произносит она. Голос тихий, надломленный. — Пойду прилягу.

— Хорошо. Тебе что-нибудь принести? — морщусь от собственного идиотского вопроса.

Лина качает головой и уходит, как сомнамбула, словно меня и нет рядом. Как только дверь за ней закрывается, падаю на стул и роняю голову на холодную столешницу. Никогда в жизни я не чувствовал себя таким беспомощным.

Я бы продал душу дьяволу, лишь бы избавить её от этой боли.

Не в силах сидеть на месте, иду по коридору и замираю у двери её спальни. Прижимаюсь лбом к дереву. Из-за двери доносятся тихие, душащие рыдания, и каждый её всхлип режет моё сердце на части.

Рука сама ложится на дверную ручку.

Войти?

Или оставить её одну в её горе?

Но я ведь и сам тону. И только она одна знает, каково это — захлёбываться этой болью.

Толкаю дверь.

Лина свернулась калачиком посреди кровати, обхватив себя руками, и всё её тело содрогается от беззвучных слёз. Молча ложусь рядом и обнимаю её сзади. Она подаётся назад, растворяясь в моих руках, утыкается щекой мне в грудь, будто это единственное безопасное место во вселенной.

Я держу её, пока она плачет. Её слёзы пропитывают мою рубашку, а мои собственные беззвучно катятся по щекам. И я позволяю себе горевать.

Не только о ребёнке, которого у нас никогда не будет. Но и о будущем, которое могло принадлежать только нам двоим.

Алина

Открываю глаза.

Комнату заливает густой свет дневного солнца, и вместе с ним возвращается боль.

Острая, беспощадная.

Она впивается в самое сердце, и оно снова крошится на миллион осколков.

Я свернулась клубком у него на груди. Щека прилипла к ткани рубашки, насквозь пропитавшейся моими слезами. Пытаюсь неуклюже пошевелиться в его руках, и Кирилл что-то сонно бормочет.

— Ты куда, маленькая? — его голос — тихий хриплый шепот.

Всхлипываю.

— Рубашка… она вся мокрая. Прости…

Кир целует меня в макушку.

— Можешь выплакать хоть целый океан, Лина. Я все равно буду рядом.

— Я вся затекла… Надо размяться.

Кирилл ослабляет хватку, позволяя мне перекатиться на бок. Поворачивается следом, и его большой палец осторожно, почти невесомо, стирает влажный след с моей щеки.

— Прости, что меня не было рядом, родная.

Мотаю головой.

— Это ничего бы не изменило.

— Для меня — изменило бы.

— Я же все делала правильно… Мне казалось, что правильно, — шепчу, и новая предательская слеза катится по виску.

Он мягко берет мое лицо в свои ладони.

— Ты все делала правильно, слышишь? В этом нет твоей вины. Поверь мне, Лина.

Умом я понимаю, что он прав. Но сердце… сердце отказывается верить.

— А что если… — голос срывается. — Что если я… сломаюсь? — слова вырываются наружу вместе с новым отчаянным рыданием.

Кирилл тяжело вздыхает, и его горячее дыхание обжигает кожу.