— О-опять… к-кровь… — всхлипывает она. — Я д-думала, всё закончилось, но…

— Тшшш, — крепче обнимаю её, утыкаясь губами в её мокрый висок. — Всё будет хорошо, слышишь?

Я лгу.

Ничего, блин, не хорошо. Беспомощность — острая, едкая, как кислота, — разъедает меня изнутри.

— Прости меня, Кир, — шепчет она, пряча лицо у меня на груди. — Прости, что я всё разрушила. Нас.

Её слова — как удар под дых. Будто из меня разом выкачали весь воздух, а в груди провернули раскалённый нож. Меня накрывает такой волной вины и боли, что темнеет в глазах. Ненавижу, что она взвалила всю вину на свои хрупкие плечи.

За нас.

За свою семью.

За нашего ребёнка.

— Ты ничего не разрушила, Корасон, — шепчу, но сомневаюсь, что она слышит меня за шумом воды и собственными рыданиями.

Алина

— Линочка, привет! Как ты? Я тебе звонила несколько раз, телефон молчал. Подумала, может, тебя всё ещё мутит, — тревожно дребезжит в трубке голос младшей сестры, и у меня сдавливает горло.

Четыре дня я репетировала эту фразу, собиралась с духом, чтобы ей позвонить.

Как, ну как ей сказать, что она так и не станет тётей?

Наверное, лучше рубить с плеча.

— Я потеряла ребёнка, Ян, — слова срываются шёпотом. Боюсь, что если произнесу их громче, боль станет осязаемой и затопит всю комнату.

На том конце провода — резкий, судорожный вздох.

— Ох, Лина… Мне так жаль… — последнее слово тонет в подступающих рыданиях.

— Да… Мне тоже.

— Я еду домой. Сегодня вечером на автобус — и завтра буду у тебя.

— Даже не думай! — отрезаю жестче, чем хотела. — Ты не пропустишь ни одной пары.

Яна фыркает.

— Пары я наверстаю. Тимур же уехал? Я не брошу тебя одну в таком состоянии.

— Я не одна. Я поживу у Кирилла пару недель.

— О-о-о… — её тон мгновенно смягчается.

Я сказала ей, что мы расстались, но не стала вдаваться в подробности. Сестрёнка, зная мой характер, не лезла с расспросами. Понимала: когда буду готова, расскажу сама.

— И как… вы?

— Нормально. Даже хорошо. Он… очень обо мне заботится. Поддерживает.

— Ещё бы он этого не делал, — снова фыркает сестра. — Но я всё равно еду.

Зажмуриваюсь и до боли сжимаю пальцами переносицу.

— Яна, ты не будешь пропускать учёбу и портить себе оценки.

Она картинно вздыхает.

— Я помню, чем ты пожертвовала, чтобы я училась в этом универе. Я не пропущу ни одного занятия.

Выдыхаю с облегчением.

— Вот и умница.

— Но на выходные я приеду. У меня в воскресенье футбол, но я успею на поезд. Или могу прилететь в пятницу вечером, а в субботу — ночным обратно.

— Ты никуда не полетишь и не поедешь. У тебя нет на это денег.

— Двадцать тысяч — не проблема. Лин, ты слишком обо мне печёшься.

Нет, милая.

Ты просто не знаешь, как мало у нас осталось.

— Послушай меня, пожалуйста. Отложи все деньги, что у тебя есть, — снова перехожу на шёпот. — У нас больше ничего нет. Я оплатила твою учёбу и квартиру, но на жизнь… на жизнь денег почти не осталось, родная.

Яна тихонько всхлипывает в трубку.

— Ненавижу мысль, что не могу быть сейчас с тобой, Лина.

— Это сестра? — глубокий, бархатный голос Кирилла за спиной заставляет меня вздрогнуть.

Оборачиваюсь.

Он стоит, прислонившись к дверному косяку, — сама уверенность и спокойная сила.

Молча киваю.

Кир скрещивает руки на мощной груди.

— Когда она собирается приехать?

Замираю, а Яна на том конце провода настойчиво требует сказать, что он говорит.

— Лина? — негромко повторяет Кирилл.

Сглатываю колючий ком в горле.

— В пятницу вечером.

— Скажи сестре, чтобы собиралась. В пятницу за ней прилетит мой борт.

— Что он говорит⁈ — не унимается Яна.

— Кирилл, не нужно, — шепчу, игнорируя сестру.

Кирилл пожимает плечами.

— Зачем тогда нужен личный самолёт, если им не пользоваться?

— Лина! — почти кричит Яна.

— Кирилл сказал… он пришлёт за тобой свой самолёт в пятницу вечером. Если ты хочешь.

Сестра визжит мне прямо в ухо.

— Да! Да, конечно! Я смогу остаться до утра воскресенья, если он отправит меня обратно к полудню?

— Ей нужно вылететь рано утром в воскресенье, чтобы к полудню быть на месте, — перевожу Кириллу.

Он кивает.

— Не проблема.

— Чёртов частный самолёт! Офигеть! — хихикает Яна. — И я тебя увижу.

— Скажи, пусть у нас останавливается, — добавляет Кирилл.

— Кирилл предлагает тебе остаться здесь.

— Отлично, потому что ни за что на свете я не буду жить с мамой и Ярославом, — она издаёт звук, будто её сейчас стошнит.

— Тогда до встречи в пятницу.

Мы прощаемся, и я, закончив звонок, подхожу к Кириллу.

— Давно ты здесь?

— Достаточно, чтобы услышать, как ты запрещаешь сестре ехать домой, потому что у вас нет денег, — отвечает он ровно. Но потом его взгляд теплеет. — Ты ей рассказала?

— Да. Поэтому она и рвётся сюда. Говорит, не может смириться с мыслью, что я одна.

Кир хмыкает, и в его глазах мелькает тень обиды.

— Я сказала, что это не так, — торопливо добавляю. — Что я с тобой. И что ты… добрее ко мне, чем я, возможно, заслуживаю.

Он склоняет голову набок, изучая меня с таким любопытством, что между нами повисает густое, наэлектризованное напряжение. Я вдруг осознаю, как близко мы стоим. Ещё шаг — и наши тела соприкоснутся. И мне так отчаянно этого хочется, что приходится силой воли удержать себя на месте.

Проклинаю эту предательскую слабость. Ненавижу, что в его руках я нахожу покой. Ненавижу, что мне хочется большего. Что я жажду его всего, без остатка.

Каждую ночь на этой неделе я до боли закусывала губу, борясь с желанием прокрасться в его спальню, свернуться калачиком под боком у этого огромного, сильного мужчины и просто утонуть в его запахе.

Я представляла его руки на своей коже, его губы.

Может, его прикосновения смогли бы выжечь эту пустоту внутри?

Хотя бы на час, на одну ночь…

— Спасибо, что помогаешь Яне, Кирилл. Это правда очень много для меня значит, — я тону в его тёмно-карих глазах.

— Пустяки, — в его голосе слышатся глубокие, бархатные нотки.

Качаю головой.

— Не для меня.

Встаю на цыпочки, и моя рука сама тянется к его шее. Пальцы тонут в густых, жестковатых волосах на затылке. Касаюсь губами его колючей щеки — лёгкий, почти невесомый поцелуй, — и вдыхаю его запах: терпкий, мужской, до дрожи знакомый и успокаивающий.

Из его груди вырывается глухой, гортанный стон, и я заставляю себя отстраниться. Он всё ещё смотрит на меня так, будто пытается прочесть мою душу, и мне срочно нужно разорвать эти чары.

— Пойду… ужин приготовлю, — откашлявшись, произношу и быстро ретируюсь на кухню.

Всё это временно.

Как только вернётся Тимур, я уеду из этого пентхауса, и Кирилл Князев навсегда исчезнет из моей жизни. Если я позволю этому хрупкому перемирию превратиться в нечто большее, то его уход — а он будет, обязательно будет — не просто разорвёт меня на части. Он сотрёт меня в порошок. А я не уверена, что после этого смогу собрать себя заново.

Особенно во второй раз.

Кирилл

Лина топчется у лифта, не сводя с него глаз. Весь день она была как натянутая струна — нервная, дёрганая и, конечно, сгорающая от нетерпения. Она не видела младшую сестру с самого Рождества, и я прекрасно понимаю, каково это.

Сам скучаю по Егору и Валентину, хоть и могу, по идее, сорваться к ним в любой момент. Во рту до сих пор горько от воспоминаний о тех пустых праздниках в отцовском доме, где все мы — и отец, и братья, и я — остро чувствовали, как нам не хватает Лины и её сестры.

Прислонившись к стене, наблюдаю за ней, скрестив руки на груди. Эд позвонил минуту назад — сказал, что Яна уже поднимается. Лина тут же выпорхнула из гостиной и замерла в коридоре в ожидании. Я не видел в ней столько жизни с тех пор, как мы потеряли ребёнка, и эта искорка её прежней — бальзам мне на душу.