— Я пойду к ней, — говорит Яна.

Качаю головой, уже отодвигая свой стул.

— Ешь десерт. Я сам.

Яна мерит меня изучающим взглядом, словно решая, можно ли доверить мне её сестру в таком состоянии, но через мгновение молча кивает.

Нахожу я её в спальне. Она сидит на краю кровати и смотрит в пустоту. Дверь приоткрыта, но я всё равно стучу. Лина вздрагивает и торопливо смахивает слёзы.

— Кажется, в последнее время я только и делаю, что реву, — она криво усмехается. — Ты, наверное, устал от моих слёз.

Сажусь рядом и касаюсь её плеча своим.

— Хотел бы я, чтобы ты не была так строга к себе, mi corazón .

Лина шмыгает носом.

— Я знаю, это больно. Но решил, что вы обе заслуживаете знать правду.

Лина поджимает губы, втягивая воздух.

— Похоже, правда всегда ранит сильнее всего.

Убираю тёмную прядь с её лица, заправляя за ухо.

— Не всегда.

Она поворачивается ко мне, её зелёно-карие глаза блестят от слёз.

— Нет, ты прав. Ложь ранит гораздо сильнее. Особенно та, что въедается в тебя так глубоко, что становится твоей сутью. Определяет, кто ты есть. Влияет на каждый твой поступок.

Беру её ладонь в свою, переплетая наши пальцы.

— Он заставил меня поверить, что папа погиб из-за меня. Мне было тринадцать, Кирилл, а он внушил мне, что это я во всём виновата, — её тело содрогается от беззвучных рыданий.

Сжимаю её руку крепче, едва сдерживаясь, чтобы не пообещать прямо сейчас поехать и «решить вопрос» с Ярославом раз и навсегда.

Это подождёт.

Сейчас ей нужно выплеснуть всю ту боль, что гноилась в ней годами.

— Он напоминал мне об этом каждый божий день. Поэтому я не могла разорвать с ним связь. Поэтому соглашалась на все его идиотские авантюры. Каждый мой выбор после той ночи был продиктован мыслью, что я виновна в смерти отца.

Лина грубо вытирает щёку свободной рукой, и её взгляд становится жёстким, как сталь.

— Я ненавижу его, Кирилл. Блядь, как же я его ненавижу!

И я его ненавижу.

— Тебе больше никогда не придётся его видеть, Лина. Если захочешь, мы оборвём все связи с ним и с твоей матерью. Или ты можешь отомстить им, отобрав всё, что у них есть. Скажи, чего ты хочешь, и я это сделаю.

От её взгляда у меня бешено колотится сердце, а в паху разгорается пожар. Член каменеет в джинсах.

— Ты ведь и правда сделаешь… — на её губах появляется слабая, измученная улыбка.

Сделаю для тебя всё, что угодно.

— Тебе нужно лишь попросить.

— Я не хочу, чтобы с ними что-то случилось. Мне не нужен этот грех на душе. Карма их сама настигнет. Но я хочу оборвать все связи. Хочу, чтобы моё имя вычеркнули отовсюду, что связано с холдингом. Это возможно? Чтобы мне больше никогда не пришлось иметь с ними дела?

Хмурюсь.

Холдинг Рождественских — это наследие её отца. И пусть Ярослав семнадцать лет высасывал из компании все соки, её ещё можно спасти.

— Ты уверена? Я могу убрать Ярослава с поста гендиректора, мы назначим временного управляющего…

— Нет, — она качает головой. — Я устала, Кирилл. Я просто хочу уйти. От всего.

Даже от меня?

Мысль обжигает ледяным страхом, но я не смею спросить.

Что, если она ответит «да»?

— Тогда я всё устрою.

Её глаза снова блестят, и она тихо вздыхает.

— Спасибо, что ты такой… хороший.

Лина прижимается ко мне, и я обнимаю её, зарываясь лицом в её волосы.

Хороший.

Меня никогда так не называли. Безжалостный, хладнокровный, жестокий — да. Мне всегда плевать, что обо мне думают, и это работает.

Так почему сейчас слова этой хрупкой девушки заставляют меня отчаянно хотеть стать тем, кем она меня видит?

Кирилл

Теряю голову, когда она засыпает у меня на груди. Её пухлые губы, чуть приоткрытые во сне, зовут к поцелую. Её ресницы отбрасывают длинные тени на щеки, а милый курносый носик смешно морщится, когда ей что-то снится.

Вернувшись сегодня с работы, я снова застал её здесь, свернувшуюся калачиком на моём диване. Теперь каждый сантиметр этого пентхауса пропитан ею. Лёгкий, едва уловимый шлейф её духов в воздухе. Её книги на кухонной столешнице, любимый йогурт в холодильнике, стопка глянцевых журналов на кофейном столике.

Даже моя спальня, священное место, куда она не заходила уже несколько месяцев, хранит призраков прошлого. И теперь, когда она так близко, воспоминания о наших ночах в этой постели стали невыносимо яркими, почти осязаемыми.

Всего три ночи.

Три ночи — и вернётся Тимур, а она исчезнет из моей жизни.

Снова.

А я до сих пор не решил, что делать. Не понимаю, чего хочет она.

Мы живём бок о бок, как лучшие друзья, но между нами висит призрак того, кем мы были. Кем могли бы стать. Эта химия, это животное притяжение никуда не делось, оно искрит при каждом случайном касании.

И если быть до конца честным с самим собой… Если бы не её хрупкое состояние после всего, что случилось, она бы уже давно была в моей постели.

Я бы брал её до исступления.

Каждую ночь.

Каждый божий день.

Наши документы о разводе лежат в сейфе моего офиса.

Ждут подписи.

У меня осталось три дня, чтобы решить, поставлю ли я её. И хочет ли этого она.

Смотрю на её прекрасное, умиротворённое лицо.

Ложь, с которой начался наш брак, кажется сейчас такой далёкой и незначительной. Если она сказала правду, то этот обман — просто пыль по сравнению с адом, через который мы прошли.

Телефон вибрирует на столике. На экране фото Егора. Отвечаю шёпотом, боясь её разбудить.

— Да.

— Всё готово. Документы у тебя на почте.

— Уже? Я же только утром попросил. Ты вообще спишь?

Он усмехается.

— Сам знаешь ответ, брат. Да и дело было несложное. Ты его в такой узел завязал, что он теперь дышать без твоего разрешения не сможет.

— О, он и не будет, — в моём голосе звучит металл.

— Ясно. Что-то ещё нужно?

— Нет. Пока пусть полежат. Просто хотел иметь этот козырь в рукаве.

— Понял, — Егор громко зевает. — Тогда я спать.

— Давай, друг. И спасибо.

Он что-то бормочет в ответ и отключается.

Осторожно, кончиками пальцев, убираю прядь волос с её лица. Лина улыбается во сне. Боже, как же я скучал по этой улыбке.

Но её веки дрогнули, и улыбка растаяла, как дым.

Сердце болезненно сжалось.

Каждый раз, просыпаясь, она заново переживает нашу потерю, и я бессилен что-либо сделать.

— Я опять уснула на тебе? Прости.

— Не извиняйся.

Лина садится, сладко потягиваясь, и от этой кошачьей грации у меня перехватывает дыхание.

— Надо отучаться. Тимур терпеть не может, когда я засыпаю под телевизор.

Эти слова — как удар под дых. Как будто кто-то вырывает из моей груди сердце голыми руками.

Никто.

Больше.

Никогда.

Не увидит её такой.

В голове тикает невидимый таймер, отсчитывая последние часы.

Блин.

Мне нужно срочно что-то решать.

Потому что я, кажется, впервые в жизни точно знаю, чего хочу.

Стою на крыльце, сжимая челюсти до хруста.

Она что, блядь, издевается?

Ещё один удар в дверь — и мне наконец открывает испуганная горничная.

— Мне нужна Ирина.

Женщина растерянно моргает, оглядывая меня с ног до головы.

— Меня ждут, — рычу, теряя остатки терпения.

Она молча кивает и провожает меня в гостиную.

Мать Алины, Ирина, восседает в кресле, как королева на троне, и лениво потягивает какой-то приторный ликёр. Её взгляд скользит по мне, полный неприкрытого презрения.

Отлично.

Моё презрение к ней сравнимо лишь с ненавистью к её выродку-сыну.

— Кирилл Князев, — её тонко нарисованные губы кривятся в усмешке. — Какими судьбами?

Тяжело опускаюсь в кресло напротив, упираясь локтями в колени.

— Мне нужна правда, Ирина. Если в Вас осталась хоть капля материнской любви, скажите мне эту чёртову правду. Алина знала о планах Ярослава? Знала, что он собирался меня подставить?