— Когда я потеряла второго ребенка, он начал винить меня. Говорил, что я слишком много тусовалась, не берегла себя. Хотя я всего один раз сходила на вечеринку и выпила бокал вина… — еще одна слеза катится по щеке. Я хочу стереть ее, но Лина сама резко смахивает ее раньше, чем я успеваю пошевелиться. — Мы пробыли вместе еще пару недель, но он становился все злее. Твердил, что это я во всем виновата. Я не могла больше это выносить… и ушла. Вернулась домой, все рассказала маме и Ярославу. А они уже придумали эту идиотскую историю про наркотики.

— А профессор? Ему что, все сошло с рук?

— Ну, формально он не нарушал закон. А Ярослав с мамой хотели замять эту историю. Кажется, декан его вызывал, спрашивал про наши отношения, но тот все отрицал. Он просто жил дальше, как ни в чем не бывало, а я… — она вытирает ладони о джинсы. — Да и какой смысл сейчас это ворошить, правда?

— Где он сейчас?

— Судя по соцсетям, за которыми приглядывает Тимур, живет в Оренбурге с женой и двумя детьми.

— Хочешь, я о нем позабочусь? — спрашиваю полушутя.

Ей достаточно сказать одно слово.

— У меня есть для этого люди.

Мои слова вызывают у нее тихий смешок, и, черт, как же я люблю, когда она улыбается.

— Прости, что никогда не рассказывала тебе, Кирилл. — Мне режет слух, когда она называет меня полным именем, но я молчу. — Просто… об этом больно говорить. С кем мы бы то ни было. Но я должна была тебе рассказать. Наверное, мама с Ярославом решили, что меня проще выдать замуж как «исправившуюся наркоманку», чем как девушку, которая не может выносить ребенка.

Протягиваю руку, и на этот раз она не отдергивает свою. Переплетаю наши пальцы и целую ее костяшки. Мысленно даю себе слово, что Елена найдет для нее лучшего акушера в стране, и я обеспечу им с малышом лучшую медицину, которую только можно купить за деньги.

Но я не говорю ей об этом. Боюсь, она решит, что я превышаю полномочия. Я все еще хожу по очень тонкому льду.

— Ты многое была мне должна, Лина, но не это. И ты можешь выносить ребенка, corazón. У нас он будет.

Она дарит мне слабую улыбку.

— Да?

— Да.

Кирилл

Дверь ветеринарки с противным звоном захлопывается за моей спиной. В нос тут же бьет густой коктейль из запахов мокрой псины, антисептика и чего-то приторно-сладкого. За стойкой ресепшена восседает девица с боевым раскрасом вместо макияжа и так на меня смотрит, будто я лично притащил сюда блох. Её цепкий взгляд скользит по моим рукам — в одной розовая коробка, в другой пакет с сэндвичами.

— Чем могу помочь? — голос у нее такой, что эмаль на зубах трескается.

Кашляю в кулак, стараясь выглядеть невозмутимо.

— Я к Алине.

Девица картинно закатывает глаза и орёт куда-то вглубь клиники:

— Ли-ин, твой муж-придурок припёрся!

А, вот оно что. Теперь понятно, откуда такая «радушная» встреча. Из-за двери показывается Алина — волосы в милом беспорядке, на белоснежном халате отпечатки чьих-то грязных, но явно любимых лап. Увидев меня, она замирает, а её глаза становятся похожи на два огромных изумрудных блюдца.

— Кирилл? Я не… ты… — лепечет она, теряя слова.

Медленно изгибаю бровь, стараясь, чтобы в голосе прозвучало как можно больше бархатной иронии.

— Даже интересно стало, Огонёк, сколько у тебя мужей с такой эксклюзивной характеристикой? — бросаю многозначительный взгляд на администраторшу.

Та фыркает и прикрывает рот ладошкой, но смешок всё равно прорывается.

Лицо Алины озаряет такая яркая, искренняя улыбка, что в помещении, кажется, становится светлее. Она подлетает к своей подруге, которую, видимо, зовут Кира, и театрально шепчет ей на ухо:

— Кир, ну нельзя же так, это непрофессионально!

Кира смеривает меня оценивающим взглядом с ног до головы.

— Но ведь он и правда придурок, так?

Алина заливается звонким смехом, и в её зелёных глазах пляшут чертята.

— Ну… только по вторникам, — парирует она, подмигивая мне.

Качаю головой, чувствуя, как внутри что-то теплеет. Эта женщина — ходячий хаос. И я только сейчас понимаю, как же мне её не хватало.

— Так что, госпожа Князева, найдётся у вас окошко для обеда?

Она делает вид, что серьёзно размышляет, постукивая изящным пальчиком по подбородку.

— Хм-м… Минут через двадцать, может быть. Если не сбежишь — можешь подождать вон там.

Лина кивает в сторону зоны ожидания. Там в переносках истошно орут три кота, а такса в ветеринарном воротнике с упоением пытается вылизать себе причинное место. Все хозяева, как по команде, впиваются в меня любопытными взглядами.

Отлично.

Теперь я местная знаменитость — «муж-придурок».

— Прекрасно, подожду, — выдыхаю.

Алина снова хихикает, а Кира открывает для меня калитку за стойкой.

— Лучше посиди здесь. Наши клиенты обожают сестричку Лину. Кто-нибудь из них запросто может тебя покусать из ревности.

Бросаю взгляд на этот зверинец и не могу понять, кого она имеет в виду — питомцев или их хозяев.

↭

Алина лёгкой походкой ведёт меня по коридору, на ходу заглядывая в один из кабинетов.

— Жень, лабрадудель стабилен. Можно я на обед?

— Конечно, Лин. Я, кстати, принёс тот мятный чай, что ты любишь.

Она бросает ему лучезарную улыбку, благодарит и тащит меня дальше, в комнату отдыха — крошечное, но уютное гнёздышко с парой потёртых кресел и мини-кухней.

— Что будешь? Кофе? — её пальцы порхают над зелёной коробкой чая на столешнице. — Или мятный чай от Жени?

Ставлю на стол пакет с сэндвичами и коробку.

— Мне всё равно. То же, что и ты.

— Кофе без кофеина у нас нет, так что выбор очевиден, — она включает чайник, а я прячу руки в карманы. Сжимаю кулаки, потому что желание прикоснуться к ней, вдохнуть её запах, становится почти невыносимым.

— Ты принёс нам обед? — она кивает на пакет.

— Да. Ветчина и швейцарский сыр на ржаном.

— Это… очень мило. Спасибо, — её язык невольно облизывает губы, когда она смотрит на розовую коробку. — Только скажи, что там внутри пончики с малиновым джемом…

— Не угадала, Огонёк, — приоткрываю крышку, и по комнатке плывёт тёплый, пряный аромат. Дюжина золотистых имбирных печенек лежит на пергаменте.

— М-м-м, печенье!

Осторожно беру одно и протягиваю ей.

— Не просто печенье. Лучшее имбирное печенье в городе.

Наши пальцы соприкасаются.

Всего на мгновение, но по руке, обжигая, бежит разряд тока. Она подносит печенье к лицу, прикрывает глаза и глубоко вдыхает.

— Имбирь?

Киваю.

— Моя мама… Это было единственное, что спасало её от тошноты после химиотерапии. Я подумал… вдруг и тебе поможет. С твоей утренней тошнотой.

Её глаза мгновенно наполняются слезами.

— Прости. Я в последнее время такая плакса.

Снова сжимаю кулаки, борясь с диким желанием стереть эту одинокую слезинку с её щеки. Одно неверное движение — и я сорвусь, не смогу её отпустить.

— Это… нормально, да?

— Да, — она сама смахивает слезу. — Привыкай. Тебя ждут ещё восемь месяцев таких гормональных качелей. Ты точно к этому готов?

Это должно было прозвучать как шутка, но мы оба слышим в этом вопросе совсем другое.

Готов ли я быть рядом?

Не сбегу ли?

Больше не в силах сдерживаться, протягиваю руку и заправляю тёмную прядку ей за ухо, кончиками пальцев ощущая шёлк её волос и жар кожи.

— Да, Огонёк.

Лина улыбается.

Той самой улыбкой, от которой тают ледники и распускаются цветы посреди зимы.

— Спасибо, Кирилл.

Замираю на пороге своего кабинета. О стол моей секретарши Лены лениво опирается до боли знакомая фигура в облегающем платье.

— Снежана? Какими судьбами?

Она медленно поворачивается, картинно вскинув копну платиновых волос. Глаза-льдинки хищно сверкают.

— Буду в городе на одном мероприятии в четверг. Решила заскочить, проведать старого друга.

Прошу Лену сделать нам кофе и провожаю гостью в кабинет. Она сразу же подходит к панорамному окну, обводя взглядом город.