— Кстати, поздравляю со свадьбой. Так и не дождалась приглашения. Наверное, на почте потерялось, — мурлычет она, и в голосе сквозит яд.

— Всё было скромно. Только для своих.

Снежана издаёт смешок, но, к моему облегчению, тему не развивает.

— Так вот, я надеялась, вы с женой составите мне компанию в четверг. Ненавижу ходить на эти сборища одна.

— Неужели у самой Снежаны Хрусталёвой нет кавалера? Не верю, — скептически вскидываю бровь.

— Милый, ты же знаешь мои не совсем традиционные вкусы. Всех стоящих в Новосибе я уже перепробовала, — она пожимает плечами. — Может, пора возвращаться в родной город?

— Кажется, и здесь ты оставила неизгладимый след в каждой второй постели.

Её хрипловатый смех эхом разносится по кабинету.

— Вообще, я рассчитывала на твоего брата, но он, похоже, не приедет, — на её лице мелькает тень разочарования.

— Нет. У него… дела.

— Твой брат превратился в занудного трудоголика. Мы ни разу не выпили, как он переехал. Совсем не то, что ты. С тобой хотя бы весело.

— С Егором тоже весело, — неожиданно резко для самого себя отвечаю, чувствуя укол желания защитить брата. — У него просто сложный период.

Снежана закатывает глаза.

— Ладно-ладно. Так что там с четвергом? Возьмёте меня третьей лишней?

Откашливаюсь.

— Вообще-то… Лина не пойдёт.

— О-о-о? — её идеальная бровь взлетает вверх. — Проблемы в раю?

Мои пальцы сами находят обручальное кольцо, которое я по привычке всё ещё ношу в офисе. Новость о нашем разрыве пока не вышла за пределы ветклиники. И хотя Снежане я когда-то доверял, что-то мешает мне вывалить ей всю правду.

— Нет. Она… уезжает.

— Значит, мы идём вдвоём? — её глаза загораются азартом. — Прямо как в старые добрые времена.

Тру переносицу.

— Угу.

— Отлично! Тогда я заскочу к тебе перед выходом, пропустим по бокальчику. Поболтаем, пока не придётся весь вечер натягивать фальшивые улыбки.

Молча киваю.

Может, это и к лучшему. Вечер в компании хищной ледяной королевы — именно то, что нужно, чтобы хоть на пару часов отвлечься от мыслей о моём личном, тёплом Огоньке.

Алина

— Ты сегодня ела? Витамины выпила? — раздаётся в трубке бархатный голос Кирилла.

Закатываю глаза и откидываюсь на подушки, прижимая телефон к уху.

— Прости, — с тяжёлым вздохом произносит он, прежде чем успеваю съязвить в ответ. — Я не контролирую, просто… беспокоюсь.

— Понимаю.

Меня трогает до глубины души его забота. Вот уже две недели, с самого УЗИ, он звонит каждое утро и каждый вечер. И я, кажется, жду этих звонков гораздо сильнее, чем стоило бы.

То, что начиналось как дежурные вопросы о токсикозе и самочувствии, превратилось в часовые разговоры, которые теперь заполняют все мои дни.

Тимур в отъезде, Яна с головой ушла в учёбу, и мне безумно приятно, что есть хоть кто-то, с кем можно поговорить. Они — единственные, кто знает о малыше, и я твёрдо решила молчать до следующего скрининга на шестнадцатой неделе.

— Да, я всё съела и всё выпила.

— И что у тебя было на ужин?

От его властного тона у меня поджимаются пальцы на ногах. Тут же вспоминаю, как он повелевал моим телом, и щёки вспыхивают огнём.

— Эм-м… — нервно кусаю губу.

— Только скажи мне, что ты опять ужинала пончиком, сладкоежка моя. — От этого игривого упрёка по сердцу разливается тепло, и я с трудом сдерживаю улыбку.

— Так и есть. Ребёнок захотел — ребёнок получил.

— Если не перестанешь, я велю шеф-повару привозить тебе ужины.

Облизываю пересохшие губы.

А это, блин, идея…

— Например?

— Что-нибудь полезное. Стейк… и картофель дофинуаз.

Из меня вырывается нервный смешок, и он в ответ тихо усмехается.

— Я же тебе тогда всю кухню перепачкала.

— Хм. Было дело.

Его низкий, рокочущий смех заставляет всё внутри меня трепетать, превращаясь в желе.

Он что, флиртует со мной?

Приподнимаюсь на локтях, и во мне просыпается азарт. Хочется вновь увидеть эту его игривую сторону.

— Эй, а знаешь, о чём я сегодня читала?

— О чём же?

— О том, что у беременных порой очень… обостряются желания.

Кирилл тихо ругается себе под нос.

— А у тебя? — его голос становится глубже, и от этого звука между бёдрами вспыхивает пожар.

Рефлекторно сжимаю ноги.

— Кажется… да. Хотя не уверена, дело в беременности или в воспоминаниях о том вечере и картошке.

Он издаёт низкий горловой звук, от которого по коже бегут мурашки.

— Незабываемая ночь, правда? — в его голосе слышатся и нежность, и сожаление.

— Особенная.

Его голос опускается ещё на октаву ниже, становясь интимным шёпотом.

— Так что будем с этим делать, Лина? Как отец нашего ребёнка, я ведь должен удовлетворять все твои потребности, верно?

О, да.

Но прежде чем успеваю ответить, на заднем плане раздаётся женский голос:

— Кирилл, нам пора, если хотим успеть.

Воздух будто выбивают из лёгких.

Удар под дых.

С ним кто-то есть.

Женщина.

— Кто это?

Кирилл откашливается.

— Моя коллега. Мы едем на благотворительный вечер.

— Вместе?

— Да, вместе, — отвечает он с ноткой раздражения.

— Она у тебя? В твоём пентхаусе?

— Лина, это старый друг семьи, — говорит он, и по его тону я понимаю: да, она там.

С трудом сглатываю ком, подступивший к горлу. Боже, какая же я дура!

Дура, дура, дура!

Я решила, что он флиртует со мной, а он просто собирался на свидание с другой.

Идиотка!

— Что ж, прекрасного вам вечера, — ледяным тоном бросаю и, не дожидаясь ответа, сбрасываю вызов. Телефон летит на другую сторону кровати.

— Козёл! — кричу в пустоту, отчаянно желая, чтобы он меня услышал.

— ТОЛЬКО НЕ ЭТО! — в ужасе кричу, резко садясь в постели и хватаясь за живот.

Растерянно оглядываю тёмную комнату, пытаясь прийти в себя, и в этот момент низ живота пронзает острая, режущая боль.

Нет, пожалуйста, нет!

Опускаю руку между ног и чувствую под пальцами липкую влагу.

Слёзы застилают глаза.

Щёлкаю выключателем ночника и вижу на пальцах кровь. Нет, нет, нет, этого не может быть! Я же всё делала правильно! Пила витамины, не поднимала тяжёлого, не тянулась…

— Я всё делала правильно! — кричу в темноту.

Боль и отчаяние накатывают волнами, одна за другой, выбивая из лёгких воздух. Сворачиваюсь в клубок, обхватывая себя руками, и беззвучно рыдаю, моля, чтобы собственное тело перестало меня предавать.

Кирилл

Сбрасываю вызов, даже не став слушать гудки автоответчика.

Бесполезно.

Лина в ярости после вчерашнего. И хотя умом я понимаю, что она не права, сердце с этим не согласно.

Блин, да если бы я услышал в её квартире чужой мужской голос, я бы снёс к чертям дверь, не дожидаясь объяснений. Так что, нет, винить её я не могу.

Ничего, в обед ворвусь к ней в офис, как ураган, и всё объясню. Заодно удостоверюсь, что моя девочка поела. Я бы вообще запер её дома до самых родов, но знаю — она не позволит. Да и врач заверил, что причин для паники нет.

Взгляд цепляется за картину на стене кабинета — мамино наследство, самое ценное, что у меня есть. Ей место в пентхаусе, но я там почти не бываю.

Особенно теперь.

Без Лины эти стены давят, а воздух звенит от оглушающей тишины.

Пустота.

Откидываюсь в кресле, закрывая глаза.

Как она там?

Позавтракала?

Её опять тошнило?

Помогло ли то дурацкое имбирное печенье, которое я ей всучил?

Ненавижу, что могу контролировать её состояние только по телефону. Ненавижу мысль, что она проходит через всё это в одиночку.

Я должен быть рядом. Держать её волосы, когда её мутит, разминать отекшие лодыжки, вдыхать её запах.

Скоро вернется Тимур, и на пару недель у неё будет поддержка. Но от этой мысли становится только хуже. Это он, а не я, почувствует первое шевеление нашего ребёнка. Он будет видеть, как округляется её живот. Он будет держать её за руку.