Повинуюсь без раздумий.

Блин, он прав.

Я действительно простая — но только для него.

Его пальцы нежно убирают прядь волос с моего лица, а ладони окутывают с такой бережностью, будто я хрустальная ваза.

— Ты не простая, Алина Князева, — его голос звучит твердо, почти сердито. — Ты сложная, глубокая, бесконечная. Ты — мой личный сорт хаоса. Ты острая как лезвие, и я знаю, что никогда не выиграю наш спор — стоит тебе раздеться, и я капитулирую.

Его губы касаются моего лба, и я чувствую, как тает мое сердце.

— Но ты делаешь мою жизнь простой, Огонек, — его большой палец нежно проводит по моей нижней губе. — С тобой так просто возвращаться домой. Ты любую мою проблему превращаешь в пыль. И я не боюсь стать отцом, потому что ты… — его голос дрожит, — ты будешь лучшей мамой на свете.

Слезы снова подступают к глазам, но я упрямо моргаю.

— Если ты хочешь детей, — он целует мои веки, — они у нас будут. Любым способом.

Больше не могу сдерживаться.

— Я люблю тебя, — шепот срывается с губ, обжигая.

Кир притягивает меня ближе, и в его объятиях я чувствую — это навсегда.

— Я люблю тебя сильнее, Огонек.

Его руки сжимаются на моей талии, прижимая так близко, что я чувствую каждый мускул его тела.

— Я даже не заметил, что у тебя задержка, — его голос звучит приглушенно, словно он говорит сам с собой.

— Я тоже не сразу поняла. После всего, что было, цикл сбился, — мои пальцы невольно сжимают его плечи. — Но сегодня Кира принесла тайскую еду, и меня от одного запаха чуть не вывернуло. Поэтому по дороге домой я заскочила в аптеку. Попросила Эдварда остановиться.

Закусываю губу.

— Наверное, стоило дождаться тебя. Прости.

Кир мягко приподнимает мое лицо за подбородок, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Все в порядке.

— Ты… рад? — спрашиваю, чувствуя, как сердце готово выпрыгнуть из груди.

Его взгляд скользит вниз, к явному доказательству его возбуждения под тонкой тканью брюк.

— Кажется, мы это уже выяснили.

Шлепаю его ладонью по груди, но не могу сдержать улыбку.

— Он у тебя всегда рад! Я про ребенка спрашиваю.

Его глаза теплеют, и в них можно утонуть.

— Конечно, я рад, Корасон. Я очень счастлив.

Моя улыбка становится еще шире, нос смешно морщится от переполняющих эмоций.

— Я тоже.

— Завтра же позвоню врачу, запишемся на самое ближайшее время, — его голос хрипнет от возбуждения, но в нем все равно слышна забота.

Киваю, но вместо ответа медленно провожу бедрами по его паху, ощущая, как твердый член упирается в меня. Он резко втягивает воздух, зубы впиваются в нижнюю губу, а пальцы сжимаются на моих бедрах.

— А что касается… другого твоего волнения, — наклоняюсь к его уху, облизывая мочку, прежде чем прошептать, — чем могу помочь, господин?

Кирилл запрокидывает голову, обнажая мощную шею, и стонет, когда мои пальцы ловко расправляются с его ремнем и ширинкой.

— О, у меня столько идей, Огонек… — его слова прерываются, когда моя ладонь скользит под ткань боксеров и обхватывает его член.

Горячий, гладкий и твердый, как мрамор.

— Вот так? — медленно веду рукой вверх-вниз, наслаждаясь тем, как напрягается его тело.

Его пальцы впиваются в мои бедра почти до боли.

— Блядь, да…

Наклоняюсь ближе, губы касаются его уха.

— Может, мне стоит… облегчить Ваше состояние ртом, господин?

Кир резко качает головой, темные глаза горят, как угли.

— Нет.

Делаю преувеличенно-обиженное лицо, прекрасно зная, чего он хочет.

— Вы точно уверены? — дразню, нарочито медленно проводя языком по нижней губе.

Его губы скользят по линии моей челюсти, оставляя влажный, горячий след.

— Точно, Лина.

Смахиваю подушечкой большого пальца каплю смазки с его головки и кокетливо опускаю ресницы.

— Тогда чего же Вы хотите, господин?

Кир резко вдыхает, сжимая зубы.

— Хочу твою узкую, мокрую киску, которая будет сжимать мой член, как тиски.

Прикусываю губу, чтобы не рассмеяться.

— Ой, а я не расслышала, господин. Вы хотите мою… что?

Рычание, вырывающееся из его груди, заставляет меня дрожать от предвкушения. Он грубо хватает мою футболку и срывает ее через голову.

— Ты все слышала, — его ладони впиваются в мои бедра, оставляя красные следы. — А теперь сделай, как я сказал. Или я переверну тебя и пригвозжу к этой кровати.

Жар разливается по телу, пульсируя внизу живота.

— А если я именно этого и хочу? — выгибаю спину, бросая ему вызов.

Одна его бровь медленно ползет вверх.

— Если я это сделаю, Корасон, — он наклоняется, и его губы касаются моего уха, — ты не кончишь.

Пауза.

Его дыхание обжигает кожу.

— А теперь. Слушайся. Моего. Приказа.

Каждое слово — удар хлыста, обещание наказания.

С преувеличенно-драматичным вздохом отодвигаю в сторону кружевную ткань трусиков и приподнимаюсь, проводя его стальным членом вдоль своих влажных складочек.

— Так? — дразняще шепчу, чувствуя, как его дыхание сбивается.

Кирилл запрокидывает голову, глаза вспыхивают, но руки остаются на моих бедрах.

На секунду.

А потом он одним резким движением насаживает меня на себя, заполняя до предела.

Вскрикиваю.

Волна чистого удовольствия смывает все мысли.

— Боже, Кир!

— Знаю, Огонек, — его голос хриплый, как гравий. — Ты такая узкая.

Его руки становятся тисками на моих боках, задавая ритм. Каждый толчок бьет точно в ту точку внутри, от которой темнеет в глазах. Мой клитор трется о его лобок, и я больше не могу сдерживать стоны.

Запрокидываю голову, обнажая шею — немой приказ, который он тут же выполняет. Его губы и зубы выжигают путь по моей коже, оставляя метки, которые завтра будут напоминать об этой ночи.

— Ты… ты везде, — стону, когда его ладони сжимают мою грудь, пальцы играют с сосками, а рот опускается ниже, оставляя влажный след между грудей.

Кир втягивает в рот один сосок, одновременно сжимая другой пальцами, и мир взрывается миллионом искр. Цепляюсь за его плечи, чувствуя, как внутри все сжимается тугим узлом, а затем разливается волной экстаза.

Мое тело обмякает, но он не отпускает. Его ухмылка шире, чем положено.

— Видишь, Корасон? — он нарочито медленно проводит пальцем по моей вздрагивающей коже на внутренней стороне бедра. — Проще некуда.

Кирилл

Восемь месяцев спустя. Канун Нового года

Засунув руки в карманы, стою на балконе, глядя на россыпь городских огней. Вдалеке вспыхивают первые фейерверки, и на губах сама собой появляется улыбка. Вспоминаю детство — как мы с братьями носились по двору, запуская салюты задолго до полуночи. Впервые в жизни я встречаю этот праздник не с ними.

Но теперь у меня есть другая семья.

Моя.

Развернувшись, замираю на пороге спальни. Весь мир сужается до одной точки.

До неё.

Лина спит, откинув одеяло, в одних тонких кружевных трусиках. Её ладонь нежно покоится на высоком, округлом животике, где прячется наш сын.

Маленький упрямец.

Срок был два дня назад, но он, видимо, решил всё сам.

Весь в отца.

Тихо стягиваю брюки и скольжу под одеяло, прижимаясь к её теплой спине. Моя рука ложится ей на бедро, пальцы нежно оглаживают шёлковую кожу. Она что-то бормочет во сне и поворачивается на спину, её губы изгибаются в ленивой улыбке.

— Я уснула… Мы пропустили куранты? — её голос хриплый, тягучий, как мед.

Слегка прикусываю её плечо, бросая взгляд на большой экран на стене.

— Ещё пятнадцать минут, corazón.

— Прости, я такая скучная компания для Нового года, — томно выдыхает она, пока мои губы исследуют изгиб её шеи.

— Нет, — шепчу, целуя её снова. Моя ладонь накрывает её руку на животе. В ответ наш сын ощутимо толкается, и я не могу сдержать улыбку. — Ты самая лучшая.

— Льстец, — мурлычет она и подаётся ко мне, прижимаясь своими восхитительными бедрами так, что мой член мгновенно каменеет.