Тишину разрывает хриплый голос отца:

— Сынок?

Валик нервно облизывает губы. Его темно-карие глаза, кажется, становятся еще глубже, полные то ли грусти, то ли сожаления.

— Привет, пап.

— Мне так нравится быть здесь, — шепчет Лина, закидывая ногу мне на бедро и прижимаясь всем телом. Ее теплая кожа обжигает сквозь тонкую ткань сорочки. — Видеть тебя с отцом и братьями… Это так трогательно.

Мои пальцы медленно скользят по ее позвоночнику, ощущая каждый вздох.

— А мне нравится видеть тебя с ними, Корасон .

— И познакомиться с Валентином было так здорово.

Крепче прижимаю ее к себе, касаясь губами макушки. Возвращение Валика становится вишенкой на торте этого идеального дня. Проснуться с женой в объятиях, увидеть свое кольцо на ее пальце, завтракать пончиками с братом, а потом собраться на ужин со всеми, кого я люблю.

— Рад, что вы поладили.

— Он такой интересный! — ее глаза загораются тем самым огоньком, который я обожаю. — У него столько невероятных историй…

«Ты и половины не знаешь», — проносится у меня в голове. Но эти истории не мои.

Я лишь улыбаюсь.

— А твой отец… Он так счастлив, что тот вернулся.

— Да, мы все счастливы.

Лина сладко зевает и уютнее устраивается в моих объятиях.

— Я люблю тебя, Айс.

Мое сердце пропускает удар.

— И я тебя люблю, Огонёк.

Вскоре ее дыхание выравнивается. Осторожно высвобождаюсь из ее объятий и встаю с кровати. Обычно ее близость успокаивает, но сегодня нахлынули воспоминания. Картинки из детства: мы с братьями, шумные и счастливые…

Родители, вечно влюбленные…

Потом — смерть мамы.

И уход Валентина.

Натягиваю спортивные штаны и бесшумно подхожу к окну. Сердце сжимается: на той самой скамейке, где они с мамой провели столько летних вечеров, сидит отец. Его одинокая, сгорбленная фигура заставляет меня накинуть худи, сунуть ноги в кроссовки и тихо выскользнуть из дома.

Холодный воздух обжигает легкие. Подхожу к отцу и молча сажусь рядом.

— Что ты тут делаешь в такой час? Задницу отморозишь.

Он медленно поднимает голову к звездам.

— Просто дышу.

— Все в порядке?

Отец прикрывает глаза, и на его губах появляется улыбка — та самая, что появлялась, когда мама касалась его руки.

— Лучше, чем в порядке, сынок.

— Хорошо, что Валентин вернулся.

У отца дергается кадык.

— Это больше, чем хорошо. Я думал… я его больше никогда не увижу.

Сжимаю его плечо.

— Знаю, пап.

Он поворачивается ко мне, и в его глазах блестят не только слезы, но и мудрость, пронесенная сквозь годы.

— Он вернулся. Вы с Линой снова вместе… Сегодня был хороший день.

Откидываюсь на спинку скамейки.

— Да. Очень хороший.

— Ты любишь ее, сынок?

— Всем сердцем.

Отец хлопает меня по колену.

— Я рад за вас.

— Ты не злишься, что я не послушал твоего совета? Про «никогда не влюбляйся»?

Его смех разрывает ночную тишину.

— А когда вы, мальчишки, вообще слушали мои советы? К тому же, это был самый дурацкий совет, который я когда-либо давал.

— Может, стоит остальным об этом сказать?

Он снова усмехается, закидывая ногу на ногу.

— Они и так знают, сынок. Так же, как знал и ты.

Кирилл

Лина ставит передо мной кружку дымящегося кофе. Терпкий аромат свежемолотых зерен смешивается с запахом ее волос, и у меня на мгновение перехватывает дыхание. Она невзначай касается моего бедра своим, и от этого простого прикосновения по телу бежит горячая волна. А потом она улыбается — широко, искренне, так, что в уголках глаз собираются смешинки, — и мое сердце делает кульбит и ухает куда-то в район желудка.

Господи, во что я превратился?

Улыбаюсь, как идиот, и плавлюсь от одного ее взгляда, будто не суровый мужик, а влюбленный мальчишка.

— Ты рада, что сегодня возвращаешься на работу, Корасон? — спрашиваю, притягивая ее за талию.

Лина энергично кивает.

— Еще спрашиваешь! — ее глаза вспыхивают, как два изумруда. — Мы даже заказали пончики в офис! Отметить мое возвращение.

Притягиваю ее еще ближе, касаясь губами макушки. Вдыхаю этот сводящий с ума запах кокоса и ее кожи.

— Ты и твоя вечная любовь к пончикам, — усмехаюсь.

— Это моя маленькая слабость! — хихикает она. — И ты прекрасно об этом знаешь!

Внезапно реальность напоминает о себе. Беру ее ладонь в свою, перебирая тонкие пальцы с нашим обручальным кольцом.

— Только не забудь, что тебе нужно будет уйти пораньше. Я уже договорился с твоим начальником.

Ее плечи едва заметно опускаются, и я тут же сжимаю ее в объятиях, словно пытаясь впитать в себя все ее страхи.

— Если не хочешь — не ходи, — шепчу, целуя ее в висок. — Никто тебя не осудит.

Лина откидывает голову, и я тону в ее взгляде. Зеленые глаза, обычно полные чертят, сейчас серьезны и бездонны.

— Но ты ведь считаешь, что я должна там быть?

В ее глазах плещется та самая уязвимость, которая каждый раз разрывает мне душу на части.

— Думаю, тебе нужно поставить точку в этой истории, солнышко. Чтобы наконец выдохнуть, — мой голос звучит обманчиво мягко, но за каждым словом — сталь. — Ты за мной как за каменной стеной. И если этот ублюдок посмеет хотя бы косо на тебя посмотреть… — мои пальцы сами собой сжимаются в кулаки. — Я не просто сломаю ему челюсть. Я переломаю каждую кость в его паршивом теле. Тебе стоит только сказать.

Да, я ненавижу ее брата всеми фибрами души. Но, как ни парадоксально, именно этому выродку я обязан тем, что она появилась в моей жизни. И потому, скрепя сердце, я уважаю ее решение не разбираться с ним по-своему. Хотя где-то в глубине души все еще надеюсь, что однажды она передумает.

— Я его больше не боюсь, — шепчет она, но я вижу, как трепещут ее ресницы.

— Еще бы ты боялась, — резко выдыхаю, обнимая ее еще крепче. — Он просто жалкий трус. И если он еще хоть раз посмеет тебя тронуть… — мои глаза темнеют от одной только мысли. — Он пожалеет о дне, когда появился на свет. В следующий раз нож для писем покажется ему детской погремушкой.

Лина резко отстраняется, ее глаза округляются от шока. Блин, я совсем забыл, что она не в курсе.

— О чем ты… Кирилл? — ее голос срывается, в нем звучит укор, смешанный с полным непониманием. Вижу, как часто вздымается ее грудь.

Воспоминания накатывают волной, и я скалюсь, как раненый зверь.

— Руслан рассказал мне, что он с тобой сделал, Лина, — мой голос хрипит от ярости, которую я едва сдерживаю. — Эта мразь должна благодарить всех богов, что до сих пор может ходить.

Лина замирает, каменеет.

Ее губы дрожат, когда она наконец находит в себе силы спросить:

— Но мы же тогда… мы даже не были вместе… Ты сделал это… для меня?

Нежно убираю прядь волос с ее лица и накрываю ее трепещущие губы своими. Поцелуй выходит одновременно нежным и полным обещаний.

— Я жизнь за тебя отдам, Корасон, не моргнув, — шепчу, вжимаясь лбом в ее лоб. — Так что покалечить или прикончить кого-то ради твоего спокойствия — для меня это как выпить чашку кофе.

Ее смех срывается, застревая где-то между нашими телами.

— Знаю, это ужасно — смеяться над тем, что ты пырнул ножом моего брата, но… — она прикусывает губу, пытаясь скрыть улыбку, но в глазах пляшут победные искорки. — Он заслужил.

Согласно хмыкаю, пока мои губы скользят по ее подбородку, спускаясь к шее, к пульсирующей жилке. Она издает тихий, довольный стон, запрокидывая голову и полностью мне доверяясь.

Мой член мгновенно каменеет в джинсах, и она, почувствовав это, тут же подается бедрами вперед, прижимаясь к самому центру моего возбуждения. Из моей груди вырывается глухой рык.

Три проклятых дня.

Три дня она живет со мной, и я не могу ею насытиться — ни ее запахом, ни ее вкусом, ни тем, как ее тело плавится от каждого моего прикосновения.

— Мне… на работу… — ее стон больше похож на приглашение, чем на протест.