Тимур делает паузу, его пальцы нервно сжимают кепку.

— Ее мать, может, и бессердечная сука, но Леонид в детях души не чаял. Он не хотел, чтобы его малышка привязывалась к псу, которому осталось жить всего ничего. Он попытался ей объяснить, что собака проживет от силы пару лет. Знаешь, что она ответила?

С трудом сдерживаю вздох.

— Нет.

— Она посмотрела ему прямо в глаза и сказала: «Пап, мы можем взять щенка, и он может заболеть или попасть под машину. Любовь не смотрит на время. Она просто берет свое счастье, пока есть возможность». Он купил ей этого пса в тот же день. Она назвала его Флип, и он был ее лучшим другом три года. Он умер через несколько дней после ее шестнадцатилетия, и она была раздавлена. Мать твердила, что она дура, раз привязалась к тому, кто был обречен с самого начала. Но этот пес дал ей столько счастья, сколько не измерить ничем. И я знаю точно: даже если бы она знала, что у них всего три месяца, она бы все равно его выбрала.

В горле встает ком. Когда я наконец заговариваю, голос звучит хрипло и надломленно.

— Трогательная история.

Тимур резко качает головой, усмехаясь.

— Дело в том, Кирилл, что никто из нас не знает, что будет завтра. Надо хвататься за каждую кроху счастья. Жить моментом. Если между вами все кончено — отпусти. Все когда-нибудь умирает. Но намеренно убивать что-то живое из страха, что оно когда-нибудь умрет само, — это чистое безумие.

Он встает и смотрит на меня в упор.

— И если ты рвешь с ней только потому, что боишься, что однажды тебе будет больно…

Резкий выдох.

Кривая ухмылка.

— Тогда, при всем твоем уме и стальной хватке, ты самый большой идиот, которого я знаю.

Тимур выходит, оставляя меня одного посреди кухни. Земля уходит из-под ног, в голове бушует ураган.

Тихие шаги возвращают меня в реальность. В дверном проеме появляется она. В джинсах и свитере, щеки раскраснелись, глаза опухли от слез.

— Где Тим? — ее голос дрожит.

Отрицательно качаю головой.

— Думал, он пошел к тебе.

Лина оглядывается.

— Может, в ванную…

Обхожу кухонный остров, и с каждым шагом к ней мое сердце разгоняется. Она не отводит взгляда, нервно теребит нижнюю губу.

Делаю глубокий вдох.

Я вспоминаю, как сияли ее глаза полчаса назад при мысли о вечере со мной.

Тимур прав.

Если жизнь меня чему и научила, так это тому, что счастье мимолетно, и за него нужно цепляться обеими руками.

— Останься, Лина.

Она растерянно моргает.

Делаю еще один шаг, сокращая расстояние между нами до минимума.

— Что? — ее голос — тончайший шелк.

— Не уходи с Тимуром.

— Я… не понимаю. Остаться… на ночь?

Моя рука сама ложится ей на затылок, пальцы тонут в шелковых волосах. Вторую прячу в карман, чтобы не поддаться искушению — не схватить ее, не унести в спальню и не приковать к кровати до конца вечности.

— Нет. Не на ночь. Не ради ребенка. И не из-за чувства вины или наших семей, — мои пальцы нежно сжимают ее шею. — Останься. Ради меня. Потому что ты — единственное, без чего я не могу дышать.

Ее губы дрожат, но она молчит. Дыхание сбивается, сердце готово выпрыгнуть из груди.

— Я люблю тебя, Лина. И я готов сдохнуть завтра, если это цена за то, чтобы любить тебя сегодня.

Ее глаза наполняются слезами, и в этот сокрушительный, выворачивающий душу наизнанку момент я почти уверен, что она скажет, что уже слишком поздно.

— Я тоже люблю тебя, Кир.

Действую на чистых инстинктах. Впиваюсь в ее губы, свободной рукой обхватываю за талию, вжимая ее в себя. Языком вторгаюсь в ее рот, заявляя свои права, и мой стон облегчения смешивается с ее тихими всхлипами. Ее руки обвивают мою шею, пальцы путаются в волосах, притягивая еще ближе.

Лина идеально подходит мне, но мне мало. Я больше не могу ждать. Я хочу ее так, как никогда никого не хотел.

— Значит, я еду домой один? — раздается голос Тимура.

Отрываюсь от ее губ, но лишь на миллиметр, продолжая дышать ею.

— Катись к черту, Тим.

Он фыркает.

— Грубо. Пиццу-то можно взять?

Отстраняюсь, делаю рваный вдох.

— Забирай все. И проваливай.

Сквозь туман я слышу его смех, шуршание картона и удаляющиеся шаги.

Мы снова одни.

Лина запрокидывает голову, прикусывая губу. В ее зеленых глазах пляшут озорные искорки.

— Он унес наш ужин.

Сжимаю ее бедра, приподнимая и усаживая на кухонную стойку.

— Не мой ужин, Корасон.

Ее темные ресницы трепещут. Улыбка озаряет ее лицо. Мне дико хочется взять ее прямо здесь, но мы так долго были в разлуке.

Я хочу насладиться каждым моментом, исследовать каждый сантиметр ее тела.

Подхватываю ее на руки, и она инстинктивно обвивает ногами мою талию. Несу ее в спальню, где смогу посвятить всю ночь тому, чтобы заново выучить каждый сладкий изгиб ее божественного тела.

Едва переступив порог, начинаю срывать с нее одежду. Мои губы следуют за руками, покрывая поцелуями каждый обнаженный участок кожи. Она вздрагивает, ее тело покрывается мурашками.

— Ты такая идеальна, Корасон. Совершенна, — хрипло шепчу, когда она, наконец, остается полностью обнаженной. Мягко толкаю ее на кровать.

Лина смотрит, не отрываясь, как я раздеваюсь. Ее дыхание сбито, грудь тяжело вздымается, глаза потемнели от желания. Нависаю над ней, пожирая взглядом.

— Такая красивая…

Ее руки обвивают мою шею, торопливо притягивая к себе. Целую ее, но лишь мгновение — мои губы жаждут другого.

Спускаюсь поцелуями ниже, слегка прикусывая нежную кожу. Она выгибается навстречу, ее пальцы впиваются в мои волосы, и мое имя срывается с ее губ стоном.

Мой язык скользит от ключицы к соскам. Дразню каждый, прежде чем накрыть его влажным жаром. Опускаюсь все ниже, почти не отрываясь от ее кожи.

— Я так скучал по тебе, Лина.

— Я тоже, — стонет она, извиваясь подо мной. — Ты нужен мне, Кир.

Раздвигаю ее бедра, зарываюсь лицом между ними, и ее сладкий, пьянящий аромат заполняет легкие.

— Знаю, Корасон. Я весь твой.

Провожу языком по всей длине ее влажной складки, и мой член истекает смазкой от тех звуков, которые мой рот извлекает из ее тела. Она хочет этого так же сильно, как и я. Провожу языком по ее клитору и сам стону.

— Ты все такая же мокрая для меня, да, Корасон?

Лина вздрагивает, ее бедра подаются вверх. Чувствую, как она скользит по моему лицу, пока мой язык исследует ее киску, переходя от нежных поцелуев к яростному всасыванию ее набухшего бугорка.

— Д-да! — ее голос срывается, когда ввожу в нее палец, одновременно продолжая ласкать ее языком.

И она ломается.

Ее ноги дрожат, стенки влагалища судорожно сжимаются вокруг моего пальца, и комнату наполняет ее крик:

— Кир!

Блин, как же я скучал по этому звуку.

До последнего вылизываю ее, продлевая волны удовольствия, пока ее тело не обмякает. Затем мои губы скользят вверх по ее животу, к шее, и я устраиваюсь между ее ног. Перехватываю ее запястья, прижимаю их над головой, подношу головку к ее влажному входу и вхожу на сантиметр.

— Кир… — ее голос срывается, в нем слышится неуверенность, хотя она запрокидывает голову, тяжело дыша.

Воспоминание о том, через что она прошла, заставляет меня осыпать ее шею нежными поцелуями.

— Все хорошо? Тебе не больно?

Лина впивается пятками в мои ягодицы, резко выдыхая.

— Не больно… но… я не пью таблетки.

Блин.

Почему от этих слов желание оставить в ней часть себя становится просто невыносимым?

— Мне плевать, Корасон. А тебе?

Она отрицательно качает головой, закусив губу.

Погружаюсь глубже, глядя ей в глаза — в эти яркие изумруды, полные похоти.

— Ты хочешь этого?

Ее веки трепещут, глаза закатываются от удовольствия.

— Да!..

Впиваюсь в ее губы и вхожу до самого конца, заполняя ее горячую, влажную пустоту.

Блин.

Я дома.

Глубокое, до самых костей, облегчение и чистое блаженство растекаются по венам, разжигая огонь в каждой клетке. Двигаюсь медленно, размеренно, позволяя ей почувствовать каждый миллиметр, каждый толчок.