— Словно я собираюсь загрязнять источник чистой воды! — возмущенно воскликнул он, снимая с плеч рюкзак. Сев на мостовую, он расшнуровал ботинки и стянул их, а потом, морщась и охая, стянул носки. — Ой! Оу! Ах!

На его ступнях действительно появилось несколько волдырей; не много, но парочка стерта до крови и кровоточат. Бедный мальчик.

Элен схватила ведро из святодерева, стоявшее рядом с бортиком бассейна. Окунув его в тихо журчащий источник, она отнесла его к деревянному желобу, налила в него воды и вылила половину в умывальник. После того, как они оба вымыли руки и лица, Кем, охая от боли, вымыл ноги. Он порылся в своем рюкзаке в поисках пузырька с желеобразным маслом из восковых листьев. Пока он смазывал маслом волдыри, его стоны сменились вздохами облегчения — мазь немного успокоила боль. Она протянула ему маленькую щетку. Он начал очищать ботинки от дневной пыли и грязи.

Курьеры, жившие до нее, разводили огонь в грубом каменном очаге, расположенном напротив внешнего изгиба дорожки. Она разложила хворост, который припасла здесь несколько месяцев назад, развела огонь с помощью огнива и села, скрестив ноги. Ожидая, пока закипит вода, она записала в свой дневник встречу со старейшиной и принесенную в дар еду, а также остановку на ночь в Шпилях, записав это как «сезонную инспекцию, осень, восемнадцатый год правления Императрицы Магнолии».

Когда вода в ее маленьком котелке закипела, она заварила одну-единственную чашку драгоценного цветочного чая Красноречивый в маленьком железном чайничке, в котором собиралась приготовить вкусную кашу с колбасой и сыром на ужин. В животе у нее заурчало.

— Это поможет тебе слегка утолить чувство голода, — сказала она, передавая чашку Кему.

— Я не против. — Он отхлебнул чай, а затем осушил всю чашку одним жадным глотком. — Я никогда раньше не пил этот чай. Он сладкий.

— Я приберегаю его для особых случаев.

— Не уверен, что он мне нравится. — Он зевнул. — Это был самый длинный переход за весь маршрут. Что ты собираешься мне показать? — Он указал на переходы наверху. — Что это такое? Как они держатся? Двери башен когда-нибудь открываются? Там есть лестница?

— Нам нужно подождать, пока луна не достигнет зенита. А теперь иди вздремни. Я тебя разбужу.

— Ты не устала?

— Еще нет.

— Думаю, ты к этому привыкла. Я рад, что на этот раз ты позволила мне пройти с тобой весь маршрут. Это действительно помогло мне осознать, что я хочу работать курьером не больше, чем сапожником. Кто-нибудь знает, кем хочет стать? Или это только я не знаю?

— Ты ищешь свой путь.

— Но мне больше не разрешено откладывать. Почему обязательно должно быть семнадцать? Раньше мне казалось, что этот день никогда не наступит, что у меня еще есть время все обдумать, а теперь все так спешно. Если я не подам Заявление на этой неделе, меня назначат. Возможно, так будет лучше. Просто пойти туда, куда мне предложит юстициарное управление.

— Что ты имеешь в виду?

Он пожал плечами, как обычно делал, когда был маленьким и расстраивался из-за проблем, которые не мог решить.

— Я не могу иметь то, что хочу. Чтобы вступить в имперский орден в качестве кого угодно, кроме простого слуги, нужно родиться в Маноре. Что ж, конечно, это правда, что каллиграфы открыты для всех, но у нас никогда не хватало денег, чтобы оплатить мое обучение, необходимое для получения квалификации. Это было бы не так уж плохо. Составление контрактов красивыми буквами.

Она удивленно приподняла брови. Это был первый раз, когда он упомянул о стремлении вступить в Императорский Орден Каллиграфов.

— Возможно, но если ты считаешь, что работа помощника-курьера скучна, то мне остается только гадать, не покажется ли тебе через месяц утомительной такая кропотливая работа. К тому времени будет уже слишком поздно, жребий брошен, и твоя жизнь уже установлена.

— У вас с мамой все было не так, — раздраженно пробормотал он. — Вы даже выросли не здесь. Вы сами нашли себе место после достижения возраста, когда принято Заявлять. Почему я не могу исследовать и попробовать больше вещей, прежде чем остановиться?

— У нас были необычные обстоятельства. Только поэтому мы пришли в Привал Орледдер в разгар нашествия смертельных Спор. У нас были полезные навыки, и местные жители отчаянно нуждались в помощи. Вот почему нас пригласили остаться. В противном случае двум женщинам и малышу на руках было бы предоставлено обычное гостеприимство на три ночи, а затем им пришлось бы двигаться дальше.

Он, конечно, слышал эту историю и раньше. Но сейчас он спросил:

— Тебе когда-нибудь хотелось продолжить путешествовать? Повидать что-нибудь еще в империи?

Она закрыла глаза, проглатывая приступ боли и ужаса. Конечно, прошлое не могло их догнать. Какое было дело прошлому до скромного Привала Орледдер и его незначительных обитателей?

— Мне здесь хорошо, Кем. Как и раньше твоей маме. Особенно ей. Мне нравится быть курьером. Она была хорошей акушеркой. Люди ее уважали.

Он вытер глаза.

— Хотел бы я быть таким, как она, каким она хотела меня видеть. Но я не могу.

— Я знаю. — Она провела рукой по его волосам. — Ты такой, какой есть. И я люблю тебя за это. Она тоже любила.

— Правда? — тихо спросил он.

— Она не всегда знала, как это показать. Ты же знаешь.

— Знаю, — вздохнул он с юношеским отчаянием. — Йоф собирается Заявить, что хочет стать архивистом и пройти обучение в ордене в Кресте Илвивайнд. Он сказал, что я могу пойти с ним и попробовать себя там в качестве слуги. Он говорит, что у архивистов не такие строгие должностные требования, как у смотрителей и инженеров. Он говорит, что иногда Имперский Орден Архивистов набирает многообещающих слуг, чтобы они стали новичками. Но Илвивайнд Кросс такой далекий и такой большой, и в нем так много людей. А что, если они всю жизнь продержат меня в качестве прислуги, и я буду подметать полы и убирать уборные? Я бы предпочел стать сапожником. Но ничего другого для меня нет. Ничего, ничего, ничего.

— Наберись терпения. — Она помолчала, глядя на него.

Он широко зевнул, когда подействовали расслабляющие свойства настойки.

— Все уладится, — успокаивающе сказала она, желая, чтобы он поддался усталости, а не боролся с нею.

— Я надеюсь на это. — Его веки затрепетали.

Очень вовремя. Он лег, положив руки под голову вместо подушки, как раз тогда, когда край луны показался над восточной стеной. Через несколько мгновений он заснул.

Элен поставила чайник на каменную плиту у очага и встала, твердо стоя на дорожке. Она терпеливо стояла, наблюдая за сменой света и теней по мере того, как луна медленно поднималась, словно лампа, пока не оказалась достаточно высоко, чтобы осветить глубину двора. Лунный свет растекся ломаными завитками по внутренним стенам, опускаясь к земле. Там, где тонкий луч света пронзал темноту, тени вокруг него колыхались. Казалось, они обретали материальность и, подобно воде, струились по стенам. Здесь была опасность, но в то же время и красота. Жизнь была такой хрупкой, что она решила принять красоту, которую нашла, даже когда та граничила с угрозой. Она собралась с духом.

Из-за проема, ведущего наружу, послышался резкий скрежет камня о камень, который медленно приближался. В арке показалась темная фигура, как будто одна из статуй тащила свой вес вниз по тропе и вверх по ступенькам. Однако физическая статуя не могла пройти через проем.

Кружащиеся тени встретились с призраком, просочились в него, наполнили его, как вино наполняет пустую чашу, и в то же время осветили, словно превратив камень в туман. Возникло шепчущее тело — темнее ночи и окутанное магией безмолвной луны. Почти человек, но уже не каменный и не воплощенный в плоть.

Фигура спустилась по пандусу быстрым, но беззвучным шагом, приблизилась к кругу и остановилась в нескольких шагах от сверкающего края дорожки. Призрак был прекрасен, у него были гибкие очертания и приятные человеческие черты, очень похожие на те, что были у статуи, державшей голову дракона. Кто мог знать, была ли голова зверя символом его добычи или его скрытого сердца? Элен видела в нем мужчину, но понятия не имела, каков он на самом деле и насколько опасен может быть.