— Я имею полное право злиться на тебя! — закричал он.

— Да!

Он вздрогнул, затем поморщился, затем прижал руку ко лбу, словно его череп был готов разлететься на куски, и он пытался сдержать его.

— О, Кем. Я никогда не злилась на тебя. Ну, за исключением того случая с репой…

— Не напоминай мне! Это было так неловко.

— Да, это правда, и твои извинения были такими раболепными и жалкими, что даже твоя мать не стала тебя ругать.

Снова воцарилось молчание. Пелена лежала неподвижно, как мертвая. Но она не была мертвой, так? В ней были приливы и отливы, и, возможно, в ней жили души. Где-то там, каким-то образом, был призрак. Она никогда не узнает, где конец его путешествия. Но не с ней.

— Ты снова плачешь, — сказал Кем. — Что произошло между тобой и принцем?

— Между мной и принцем не произошло ничего, Кем. Он не был принцем. Я говорю тебе это, чтобы ты знал, но я прошу тебя никогда не рассказывать об этом другим. Они не должны знать.

Он пристально смотрел на нее, складывая воедино кусочки мозаики.

— Клянусь Высокими Небесами, ты хочешь сказать, что там действительно был призрак, и он действительно одержал принца?

— Да.

— Это все время был призрак?

— Да.

— Тогда что? И как?

— Он позаимствовал тело принца, чтобы попасть сюда. В эту Пелену.

— Почему?

— Он один из тех, кого называют Лишенными. Они были частью древней борьбы против королей-колдунов. Он отправился в Пелену, чтобы найти таких же, как он, найти следы колдовства, чтобы они могли снова искоренить зло. Пелена на него не действует, потому что… Я не уверена, на самом деле. Я не совсем понимаю, как все это сочетается.

Он посмотрел сначала на Пелену, а потом на нее.

— Это трудно принять, мне нужно это переварить.

Она ждала, вытирая щеки. Ее сердце болело. Оно всегда будет болеть. Но Кем сидел рядом с ней, сжимая ее руку, словно боялся, что, если отпустит, ее унесет в небытие.

Он пристально посмотрел на нее, изучая с нежностью ребенка, который доверяет человеку, стоящему рядом с ним. Он всегда инстинктивно заботился о других настолько, что мог безошибочно угадать, что они чувствуют.

— Ты влюбилась в него, верно? И он в тебя. Было бы не так больно, если бы ему было все равно. Вот что случилось, так?

Она отвела взгляд, потому что не могла заставить себя заговорить.

— Это все объясняет. — Он снова вздохнул, как будто тяжесть всего мира легла на его плечи. — Тогда ладно. Ты продрогла насквозь, и у тебя был шок. Мы собираемся пойти в конюшню. Там есть огонь и место, где ты можешь проспать эту ночь или несколько, пока принц не проснется. Он ведь проснется, правда?

— Да. Вероятно, он не вспомнит ничего из того, что произошло с тех пор, как он вошел в Шпили.

— Это будет неловко.

— Думаю, да. — Она позволила ему помочь ей подняться на ноги, позволила ему провести ее обратно через террасу, под башню, каждый шаг по дороге отдавался болью. Но это было не так больно, как боль от потери призрака и осознания того, что другого выхода не было.

Внутри конюшни, при свете лампы, Джирви ухаживал за лошадьми. Он поднял голову.

— О, хорошо. Я как раз собирался выйти наружу и поискать ее. Я знаю, они злятся, но было неправильно оставлять ее там одну. Кем, ты видел какие-нибудь признаки гарнизона или его лошадей, если уж на то пошло?

— Нет.

— Тогда я возвращаюсь на разведку. Ты не мог бы остаться с лошадьми?

— Да, это меня устроит, — сказал Кем. — Прими мою благодарность.

У двери Джирви оглянулся. Он провел пальцами по лицу, словно проводя по следам слез, которые видел на глазах Элен. Затем он пожал плечами и вышел, закрыв за собой дверь.

В конюшне было уютно. Лошади были довольны тем, что находились внутри, их поили и кормили, а другие лошади находились поблизости. Вместе безопаснее. В кирпичном очаге в дальнем конце, рядом со стойлом, где стояли двухъярусные кровати, стол и скамья, горел огонь. Кем подвел ее к нижней койке. Она легла, слишком измученная, чтобы стоять, — та, которая никогда не уставала заботиться о тех, кто нуждался в помощи.

Она поджала ноги и положила голову на руки. Она не могла найти в себе сил пошевелиться. Кем суетился вокруг, насвистывая что-то себе под нос. В конце концов, он вышел, но вскоре вернулся. Запах горячего супа заставил ее поднять голову. Даже будучи полностью разбитой, как сейчас, она никогда не отказывалась от еды.

— Из кухни, — сказал он, держа в руках поднос с двумя накрытыми мисками и блюдом с нарезанной репой, приготовленной на пару. — Ксилси готовит. Она забавная. Такая надменная и могущественная, как будто привыкла расхаживать по дворцу в компании придворных, но потом она идет и готовит для всех нас, как это мог бы делать любой обычный человек.

— Накормить людей — это великое благословение, совсем не обычное, — задумчиво произнесла Элен.

— Если ты скажешь «Я знаю, каково это — просыпаться голодным и ложиться спать голодным», — я не отдам тебе эту миску. — Он поставил поднос на стол. — Тебе нужна помощь, чтобы добраться сюда?

Она проверила себя, встав и держась за верхнюю койку, и ноги устояли, хотя она и шаталась, когда подошла и села. Он протянул ей теплое влажное полотенце, чтобы вытереть лицо и руки. Когда она закончила, он произнес слова благословения: «Да живет в мире Императрица Спокойствия, наше копье и наш щит». Он открыл ее миску и показал острый ячменный суп, который быстро готовился, пока варилась репа.

Она принялась за еду. Перечные специи были такими острыми, что у нее заслезились глаза. Отличное блюдо для холодной ночи. Она ела осторожно, ложку за ложкой, полностью сосредоточившись на еде, потому что внезапно почувствовала зверский голод. Только когда она опустошила миску, то поняла, что он не притронулся к своей тарелке.

— Тебе следует съесть это, пока суп горячий, — сказала она.

В его пристальном взгляде, в решительном наклоне подбородка, в его готовности противостоять ей появилась какая-то новая зрелость, но не с гневом или уклонением, а с любовью.

— Ты должна мне сказать, — сказал он.

— Что именно? — проворчала она. Но она знала.

— Ты должна мне сказать правду. Я понимаю, на самом деле понимаю. Ну, я немного понимаю. И я все еще злюсь. Но ты ждала достаточно долго. Я слишком много видел. Вы действительно из Манора Дуэнн или из какой-нибудь уединенной горной деревушки в провинции Лесоповал?

— Мы вообще не из империи, — тихо сказала она. — Манор Дуэнн было местом, куда мы сбежали, и потом нам пришлось бежать и оттуда.

— Тогда откуда вы родом? Кто ты такая, чтобы внутри тебя сидела гадюка? Кем была мама на самом деле? Как я могу понять, кто я такой, если я никогда не узнаю, кем были вы с мамой?

Она подумала о драконе, сотканном из дыма, и спросила себя, не было ли прощение Кема подарком, который призрак преподнес ей в конце концов. Шмыгнув носом, она вытерла глаза.

— Если это снова заставит тебя плакать, то это может подождать.

— Нет. Ты прав. Это все давно прошло. Прежде чем ты вступишь в свою новую жизнь, тебе следует немного узнать о своей матери, о том, каким мужественным человеком она была и почему с ней порой было так трудно ладить, когда на нее накатывали старые воспоминания. Но…

— Но что?

Она улыбнулась, хотя от этого жеста было больно, как от прикосновения к ушибленному месту, и сняла крышку с миски Кема, чтобы донести до него пикантный аромат супа.

— Но ты должен есть, пока я тебе говорю. Это займет некоторое время.

Представь себе, что есть безымянная земля, которая лежит за этой непроходимой Пеленой, за пределами того, что картографы называют концом империи и, возможно, даже концом обитаемого мира.

Представь себе двух девочек, которые живут в этой безымянной стране. Они называют друг друга сестрами, но никто не знает, кто их родил и кто потерял. Они не знают, сколько им лет. Они не могут знать. Здесь нет учета, нет того, что в империи называют цензом. Есть только хозяева, слуги, изгнанники и искупители.