Мы дезертируем.

Нет, нас выбрали для включения в новый легион.

Все не так. Мы возвращаемся в Агогию.

Идиоты, любой, у кого есть глаза, видит, что нас отправят в жертву богам.

Меня удивляет, сколько слухов содержат крупицу правды, пусть ни один из них и не попадает в цель полностью. Каждый день центурия, оказавшаяся самой медленной, получает в награду дополнительную порцию вина за ужином. Солдаты в восторге. Даже если они и не знают, почему их командир хочет тянуть время, у них нет никакого желания возвращаться на холод. К тому же это легион, состоящий из лжецов и воров. Агогия, возможно, и пыталась выжечь из них лень, но часть ее все еще таится в их костях.

Бродиган предупредил нас, что в крепости есть люди, которые не подчиняются его приказам, — логисты и интенданты, держащие ответ напрямую перед Железным Городом. Весь этот фарс мы разыгрываем именно для них, чтобы они не смогли доложить, будто мы саботируем приказы.

Лев также заботится о том, чтобы мы были должным образом экипированы для арктической пустоши, что поджидает нас по ту сторону стен Фригидуса. Наши повозки снабжения заменяют на сани. Нам выдают пять сотен пар так называемых снегоступов — плоских круглых платформ, которые крепятся к сапогам и позволяют маршировать по рыхлому снегу, не проваливаясь под наст.

Но куда более драгоценными, чем все эти вещи, оказываются реликвии venator, о которых говорил Борис, — особые наконечники на концах длинных пик, выкованные Кузнецами Сердец Севера специально для убийства фурий. Они изготовлены из двух разных наборов реликвий — одного, связанного с Железом, а другого — со Льдом, и вид их темного, потускневшего металла вызывает у меня дрожь. Всю свою жизнь я знал, откуда берутся реликвии, но теперь, после Руфуса, собственными глазами увидел, какова их цена.

Гай вездесущ: он наблюдает за тренировками когорты с новым снаряжением, внимательно изучает донесения разведчиков вместе с Бродиганом и легатами. Он кажется другим человеком, возрожденным из ходячего трупа, которым стал после того, как нас сослали на Север. Надежда горит в нем, как огонь, и ее пламя заразительно, охватывая даже самых ожесточенных бойцов Двенадцатого.

Каждое утро я поднимаюсь на исполинские стены Фригидуса в поисках темного пятна на горизонте, разрастающегося подобно раковой опухоли. Но вопреки моей бдительности, дни идут, а варварская орда все не появляется, чтобы осадить замок. Наш общий костер начинает угасать, пожирая запасы надежды, точно сухой хворост. В конце концов даже легендарная способность нашей когорты имитировать бурную деятельность иссякает, и у нас просто не остается отговорок.

«Выступаем на рассвете», — объявляет Дурус в моей казарме. Непривычно выслушивать эту новость, стоя у него за спиной, а не вместе с остальными солдатами. Это уже четвертая комната, в которую я сопровождаю Первое Копье, пока он разносит приказ. После этой нам предстоит обойти еще две. Раздается ожидаемый хор стонов, когда легионеры выражают свое недовольство.

«Расслабьтесь, ребята!» — кричит Дурус, заглушая их. «Нам предстоит неспешная прогулка по льду, но не бойтесь — трибун считает, что мы вернемся в мгновение ока, чтобы продолжать есть эти горячие ужины командующего и пить его пиво!» Я с трудом сдерживаю улыбку, наблюдая, как солдаты обмениваются взглядами. Первое Копье намеренно подливает масла в огонь этих слухов, поддерживая надежду на плаву. Но еще больше меня впечатляет то, какой эффект его слова оказывают на всех них. Напряжение, начавшее проступать на лицах после объявления центуриона, бесследно исчезает.

«Но на сегодня объявляется комендантский час — никакого алкоголя, только вода. Трибун хочет, чтобы завтра до вторых петухов все были собраны и бодры. Полное боевое снаряжение, ясно?»

«Да, Dominus», — гремит казарма.

«Это было потрясающе», — бормочу я Первому Копью, пока мы направляемся к следующей комнате. «Они испугались, а вы заставили их расслабиться одной шуткой. Я сам это видел».

Дурус останавливается в коридоре и поворачивается ко мне с серьезным взглядом. Мне вдруг приходит в голову, что я понятия не имею, как он сам оказался в Двенадцатом легионе. Он кажется здесь таким же чужаком, как и братья Марии.

«Легко так думать, потому что у нас есть это». Он опускает взгляд на запястье, где под плащом проступают его медные вены. «Что единственный вид щита — металлический. Что единственный вид атаки — удары железными мечами. Но это не так, парень. Есть ножи, которые режут изнутри, подрывают уверенность человека, его веру. Линия обороны рухнет от сомнений раньше, чем от потери крови. Наша задача — дать ребятам еще один комплект доспехов, чтобы защитить их от этого».

У меня нет слов, чтобы ответить Первому Копью, когда он отворачивается, чтобы разнести весть следующей группе людей. Знаю лишь то, что мудрость этого стойкого человека навсегда меня изменила. Думаю, мой отец с ним обязательно подружился бы.

Рассвет наступает холодный и суровый, как и положено в этом месте. На Севере нет ничего мягкого. Это место из камня и льда, уплотненное за эоны в землю, куда человеку лучше не соваться. Пять сотен бойцов Восьмой когорты Двенадцатого легиона застыли в строю в дальнем конце крепости, ожидая, когда откроются ворота, чтобы мы могли двинуться в норманнские пустоши. Нервная энергия пронизывает колонну, словно молния. Для многих из нас это первый поход на вражескую территорию. Возможно, мы сталкивались с налетчиками на пути к Фригидусу, но то было в пределах империи. Когда мы покинем эту крепость, я впервые в жизни окажусь вне досягаемости власти императрицы.

«Ледяные яйца Акило, ну и дубак», — ворчит Маркус со своего места в шеренге. Нас не разделили для разведки. Гай хочет, чтобы колонна держалась вместе на случай, если нам придется — или посчастливится — поспешно отступать.

«А я-то думал, что ты всегда мечтал оказаться именно здесь?» — весело подначиваю я его.

«Заткните пасти», — шипит ветеран, яростно разворачиваясь к нам обоим. Его лицо бледнеет, когда он осознает, что только что прикрикнул на офицера, но я подмигиваю ему. Ничего страшного. Мой невозмутимый ответ не успокаивает легионера, а лишь придает ему смелости. «Прошу прощения, Dominus, но ему лучше держать язык за зубами. Не к добру это — проклинать бога в его собственном доме».

«Да брось ты, старик», — смеется Маркус, которого забавляет это суеверие. «Он здесь больше не живет, он мертв». Молодые солдаты вокруг нас посмеиваются над этой перепалкой, сбрасывая напряжение. «Северный ветер не дул уже больше четырехсот лет».

«Ну не знаю», — бросает другой пожилой легионер. «Мне кажется, здесь и так достаточно холодно». В рядах воцаряется тишина, когда очередной порыв ледяного ветра проносится мимо нас, жаля так же беспощадно, как сталь гладиуса.

«Спокойно, легионер», — говорю я. Слова Дуруса все еще звучат в ушах, направляя меня, точно Полярная звезда. «Это не Акило, просто пердеж какого-то центуриона после вчерашнего ужина за главным столом».

Я демонстративно принюхиваюсь, призывая Символ Древнего Мороза, чтобы притупить обжигающую боль от холода, раздирающего ноздри. «Какая-то рыба, если не ошибаюсь». Среди рядовых раздаются несколько сухих смешков.

«Может, горох?» — ворчит голос из дальнего конца шеренги. Я бросаю туда взгляд и вижу Анаса, который смотрит в мою сторону. Бывший преступник медленно кивает мне; он раскусил мой замысел. Я неторопливо киваю в ответ, поражаясь тому, какие перемены может принести одна капля пролитой вместе крови.

«Здесь чувствуется нотка розмарина», — кричит кто-то еще, и плотина напряжения прорывается.

«Вы, дураки, это же свиные отбивные!»

Десятки других догадок эхом катятся по строю, становясь с каждым мигом все нелепее. На моем лице расплывается сдержанная улыбка. У меня получилось — я дал парням повод посмеяться, вместо того чтобы они зацикливались на собственном страхе. Это глупо, но важно.