Двигаясь вслед за Перси, я краем глаза улавливаю мимолетное движение. Я замираю, резко поворачивая голову в сторону вспышки цвета, еще до того, как мозг успевает осознать увиденное. В поле зрения появляется человек, одетый в белые меха. В руках у него лук, стрела натянута и прижата к тетиве.

«Перси!» — предупреждаю я, выхватывая меч. Мужчина выпускает стрелу, которая проносится через поляну, гудя смертью. Впрочем, волноваться мне не стоило — Серебряный центурион более чем готов к такому раскладу.

Развернувшись в то самое мгновение, когда стрела уже должна была пронзить его, Перси просто вскидывает правую руку и ловит ее ладонью на лету — с такой легкостью, словно ему бросили мяч. Железный наконечник тускло поблескивает в холодных лучах солнца; центурион небрежно отбрасывает стрелу в сторону, обнажая собственный гладиус.

«Ко мне!» — ревет он, ударяя мечом о скутум, точно в барабан.

Мы смыкаемся вокруг него, образуя свободный круг, как он нас учил. Клинтус встраивается рядом со мной, соприкасаясь щитами. Стоит железу соединиться, как во мне расцветает четкое ощущение нашего круга, образующего непрерывную монолитную стену.

Из чащи доносится раскатистый боевой клич, и из-за деревьев с ревом высыпает десяток норманнов, одетых в меха. Они рослые и бледные. И у мужчин, и у женщин длинные густые волосы заплетены в тугие косы. У них напрочь отсутствует та единообразная строгость, что отличает Железные легионы: одни сжимают длинные прямые мечи, другие потрясают топорами. Многие несут круглые деревянные щиты. С поясов свисают скальпы. Большинство из нападавших — молодые и темноволосые, что идет вразрез с мифом о поголовной светловолосости варваров.

На моих глазах одна из женщин замирает и подносит к губам небольшой рог. Она трубит в него, издавая пронзительный призыв, на который секунду спустя глубоким басовым рокотом отзывается фурия. Я резко оборачиваюсь, успевая заметить, как ледяной гигант пугающе резво ковыляет в нашу сторону, точно огромная гончая.

«Держать строй!» — выкрикивает Перси, возвращая мое внимание к надвигающейся схватке. Мгновение спустя раздается металлический лязг: в наши щиты ударяет целый град стрел. Руку покалывает от силы удара, но вражеский залп не пробивает нашу оборону. В их попытке проломить наши щиты нет чужой воли, а после тренировок против других electii отразить подобный урон для нас — дело несложное.

Я опускаю скутум настолько, чтобы заглянуть за его край, наблюдая, как приближаются нападающие. Сердце бешено колотится, и даже холодное спокойствие Железа не способно его унять. Первый норманн оказывается в пределах досягаемости, сжимая топор в одной руке и меч в другой. Он заносит топор для яростного, размашистого удара сверху вниз, в который вкладывает всю свою мощь. Мой щит гудит от столкновения, но подпитать его силой Сердца Кор оказывается совсем не трудно. Тело двигается на чистых инстинктах — эти движения намертво вбиты месяцами, проведенными в кузнице Агогии. Я встречаю его удар, сильным толчком отбрасывая противника назад. Разум словно оцепенел, наблюдая за этой внезапной вспышкой насилия. Однако тело действует само по себе — подобный стиль боя уже стал для меня чуть ли не второй натурой.

Но я тренировался против гладиусов, а не топоров, и тут меня ждет первый сюрприз. Лезвие его оружия скользит по верхней части моего щита, а затем зацепляется за верхний край, словно крюк, — знакомый прием. Меня охватывает кратковременная паника, когда налетчик дергает оружие на себя, вынуждая верхний край скутума опуститься и открыть верхнюю часть моего тела.

Сердце замирает, когда враг отводит меч назад, собираясь вонзить его мне в горло. Я мысленно тянусь через свой Символ, перетекая из щита прямо в его топор. Оружие норманна ощущается как-то неправильно, оно кажется глухим и подавленным по сравнению с моим легионным снаряжением. Возможно, их кузнецы не умеют очищать руду так же хорошо, как наши, но железа в нем вполне достаточно, чтобы я мог с ним работать. Я атакую гвозди, удерживающие обух на топорище, разрывая их силой своей воли.

Ослабляя их, я удваиваю усилия, поднимая щит. Раздается глухой треск: обух топора смещается, а затем срывается с топорища, освобождая мой щит, который тут же взмывает вверх, закрывая меня от вражеского лезвия. Острие длинного меча с такой силой втыкается в мой щит, что оставляет в нем вмятину Что ж, в ответ на эту уловку у меня есть собственный козырь.

Я заставляю железо вокруг его меча податься под натиском его же выпада, намертво зажимая оружие в складках и зазубринах моего скутума. Резким, яростным движением я буквально вырываю меч из его руки, отправляя тот вращаться в падении на обледенелую землю.

Глаза норманна округляются от шока, когда я кидаюсь вперед, совершая низкий, коварный выпад с вытянутым гладиусом. Он широко разевает рот, когда мой меч с хрустом вонзается в его плоть, и деревянная рукоять его обезглавленного топора выпадает из онемевших пальцев, присоединяясь к мечу на льду тундры.

Это оказывается так просто.

Я с силой ударяю его скутумом, отбрасывая с лезвия. Он делает несколько шатающихся шагов назад, прежде чем рухнуть на колени. Я неотрывно смотрю на него, полностью поглощенный этим зрелищем, несмотря на кипящий вокруг бой. Я еще никогда никого не убивал. Его рот беззвучно открывается и закрывается, точно у выброшенной на берег рыбы, пока из него не надувается и не лопается кровавый пузырь. Еще мгновение — и его глаза закатываются, а сам он валится на землю.

Медленно я отрываю взгляд от застывшего тела убитого мной человека и перевожу его на гладиус в правой руке. С лезвия стекает ярко-красная кровь, и через ментальную связь с мечом она кажется мне липкой. По спине пробегает испуганная дрожь, когда я осознаю, что физически чувствую часть того, что делает мой клинок.

«Кастор!» — истошно кричит Феликс с другого конца поля, вырывая меня из кошмарного транса, в котором я завяз. Я резко оборачиваюсь видя еще одного налетчика, который несется на меня сбоку. При беге на его поясе покачивается пара скальпов. Одного его приближения достаточно, чтобы во мне вспыхнула ярость. Эти люди — незваные гости, пришедшие убивать мой народ. Пусть я и не по своей воле вступил в Железный легион, теперь я его часть. Я — щит своего народа. Меч их правосудия.

На этот раз я готов к его уловкам. Норманн замахивается на меня одним из своих топоров, пытаясь зацепить щит и прикончить. Я позволяю ему ухватиться за кромку моего скутума, но, прежде чем он успевает использовать свой рычаг, я с размаху обрушиваю гладиус на обух его оружия, разнося его вдребезги, как глиняный горшок.

Глупцы. На что они вообще надеялись, выступая против electus? Я в бешенстве: следующий удар обрушивается на его второй топор, стремясь обезоружить противника. Я убью его. Просто обязан сделать это ради тех жизней, что он забрал. Ему вообще не следовало сюда приходить.

Налетчик мертвой хваткой цепляется за свое сломанное оружие, используя топорище для блока моего меча, пока вторым топором продолжает колотить по щиту. Я с легкостью принимаю его удары, поддерживая целостность своего скутума лишь малой долей воли. Эссенция пульсирует в венах, и приходится принудительно заставить себя прекратить жадно втягивать ее. Я уже близок к тому, чтобы активировать inhibitus. Я поглощал силу так же, как во время стычек в Агогии. Без других Символов Железа, которые могли бы противостоять мне, здесь практически не на что ее тратить.

Скрежеща зубами, я сближаюсь с норманном на дистанцию рукопашной, лишая его возможности нормально размахнуться топором. Затем бью его плоской стороной щита, действуя как таран против крепостной стены. Он отступает, не в силах заблокировать мой натиск.

Я следую за ним, продолжая атаку и не давая ему перевести дыхание — точно так, как учил Дурус. Этот налетчик никогда прежде не сражался с легионером — я буквально читаю это в его панических движениях. Он пятится все дальше, пока обледенелая земля не подводит его.