Впрочем, это делает нас всего лишь объектом любопытства. Пускай себе любопытствуют — похоже, никому из них нет дела до того, кто именно станет Серебряным. Наверное, свору Золотой элиты ни капли не волнует горстка солдат, которые из кожи вон лезут, чтобы выбить ранг, стоящий ниже их собственного. Кое-кто из советников уже явно выказывает признаки опьянения: их лица багровеют, а речь становится невнятной. Слуги продолжают расторопно лавировать между рядами, спешно наполняя кубки.

Следующих четверых новобранцев без проблем принимают в Fidelis, хотя парням из Восьмого и Девятого легионов задают куда больше вопросов, чем остальным. Несколько сенаторов и магистров и вовсе воздерживаются от голосования — кажется, им просто наскучил этот фарс.

Наконец, мы с Маркусом и Феликсом остаемся единственными, кого еще не оценили. Пристальное внимание к нам нарастает: даже те советники, которые до этого ни на что не отвлекались, понимают, что мы трое — из одного из самых низших легионов. Кажется, даже пьяные замечают, что происходит нечто из ряда вон выходящее.

Мать Гая пристально смотрит на меня со своего места в первом ряду — теперь ей ничто не загораживает обзор. Она не пьяна: я ни разу не видел, чтобы она прикоснулась к кубку, стоящему по правую руку от нее. Новоиспеченные рекруты Fidelis буравят нас взглядами, полными неприкрытой ненависти. Атмосфера дня внезапно становится мрачной, словно солнце зашло за тучу. По телу пробегает озноб, никак не связанный с моей ментальной связью с Железом.

«Ну, это должно быть занятно», — громко замечает один сенатор другому, прихлебывая из золотого кубка.

«Кастор, Двенадцатый легион», — объявляет Перси. Мир вокруг меня искажается, когда я делаю шаг вперед, чтобы встать рядом с ним на помосте. Прежняя вежливая тишина, встречавшая других кандидатов, мгновенно рушится. Среди советников разражается буря протеста.

«Двенадцатый легион», — кричит один краснолицый сенатор, вскакивая с места. «Вы же не серьезно, центурион? О бойцах Fidelis из Нижнего квадранта и так практически никто не слышал, но сразу трое из Двенадцатого?»

«Кастор — Прим своей когорты…»

«Это все равно что быть Примом в стае обезьян!» — взрывается возмущением одна из магистров.

«Он — сильнейший среди Медных в этой группе новобранцев…»

«Он, наверное, даже читать не умеет!»

«Он — выпускник Сегестанской коллегии…» — продолжает Перси, не теряя самообладания от постоянных перебиваний.

«Сегеста? Захудалый городок, полный идиотов! Веллум не смог бы выбраться из бумажного мешка с помощью логики!»

Взгляд Плавтии встречается с моим, и ее жестокое палатинское лицо растягивается в улыбке. Неужели это ее рук дело? Я оглядываю взглядом протестующий совет, внезапно задаваясь вопросом: сколько из них возмущены искренне, а сколько просто играют свою роль.

В ее улыбке нет тепла, только острота орлиного клюва, вонзающегося в плоть жертвы. Что за мать строит такие козни против собственных сыновей? Позади нее, в верхнем ряду, лицо Гая становится темнее тучи — полная противоположность его родительнице. Он смотрит не на меня, а на нее, и на его лице читается едва сдерживаемое бешенство.

«Что с его Кор?» — раздается голос магистра с задних рядов. «Неужели Железные легионы всерьез предлагают вознести immundus до ранга Fidelis?»

По толпе прокатывается единодушный ропот — все больше советников начинают тыкать пальцами в мое уродство. Я подавляю в себе желание опустить голову и прикрыть белые вены rasa руками. Каким бы ни был внешний вид моего Сердца, я прекрасно знаю, на что оно способно.

«Вы ведете себя глупо!» — огрызается Перси, делая шаг вперед, словно пытаясь заслонить меня от собравшейся золотой элиты. Его щеки заливает густая краска, расползающаяся по коже, точно яд. В это мгновение становится очевидно как никогда: они с Гаем вытесаны из одного камня. «Кастор — самый способный из Железосвязанных, кого я когда-либо видел⁠—»

«Поосторожнее со словами, центурион», — мягко вмешивается Цензор. «Ты обращаешься к этому августейшему собранию, которое представляет здесь саму Императрицу. Это тебе не простые солдаты, чтобы так их отчитывать».

«Боюсь, это говорит о качестве наших легионов», — фыркает захмелевший сенатор. Ряд трибунов позади него гневно шевелится. Может, я и служу в самом низшем легионе, но я — его часть. Пропасть между гражданскими и военными здесь сильна не меньше, чем между плебеями и патрициями.

«Способен или нет, он из Двенадцатого легиона», — впервые подает голос Плавтия. «Я лично присутствовала, когда эти трое новобранцев предстали перед реликвией custos. Они опоздали и проявили полное неуважение к власти. Все мы знаем, какого сорта люди попадают в низшие легионы. Было бы безумием наделять их ответственностью Fidelis. Что дальше — в argentini начнут брать убийц и воров?»

«Правильно, правильно», — громко восклицает другой магистр. Еще несколько человек одобрительно бьют кулаками по подлокотникам кресел. Мое сердце разбито вдребезги, его осколки сиротливо разбросаны где-то в груди. Голосование еще даже не началось, но я уже знаю исход. Ошейник inhibitus так и останется на моей шее — мне не позволят Вознестись.

Феликс был прав.

«Нет всем им!» — кричит пьяный сенатор, поднимая кулак с большим пальцем, направленным вниз, к земле. Дюжина других советников повторяет его жест, отдавая свои голоса против нас. Сам того не желая, я перевожу взгляд на остальных новобранцев — тех самых, которых уже приняли. Они смеются, издеваясь над нами, пока нас выбрасывают вон. Я застываю, слишком потрясенный, чтобы найти слова, точно скалолаз, сорвавшийся с крутого склона. Зацепиться не за что. Я чувствую, как меня неумолимо несет к обрыву, вот-вот улечу в бездну.

«Неужели вы настолько мелочны?» — гремит на всю площадь Перси, его лицо багровеет. Даже Символ Железа не помогает ему сохранить самообладание — оно окончательно расплавилось в горниле его ярости. «Вы лишаете легион силы Серебра только из-за его номера?! Да, они не преторианцы, но они люди! Они проливают кровь и гибнут за вас, и за то, что они ниже по статусу, вы готовы просто так позволить им погибнуть? Пусть Мертвый Марс судит вас всех».

«Довольно, центурион!» — вновь предупреждает Цензор, делая шаг вперед и кладя ладонь на рукоять своего меча из tellus.

Перед лицом ярости Перси советники на мгновение умолкают, но их решение остается неизменным. Медленно поднимаются все новые и новые руки с опущенными вниз пальцами. Лицо командующего Тира холодно и твердо, когда он голосует против меня. Даже легионы не хотят моего Вознесения.

Мой мир рушится, становится плоским; я не могу осознать то, что у меня только что отобрали. Ощущение такое, будто мне отсекли руку, но я еще не понял, что ее нет. Я больше не чувствую радости от того, что являюсь частью Железных легионов. Все это совсем не то, о чем нам рассказывали в детстве. Здесь нет чести — только коррупция и фаворитизм. Черное отчаяние рождается в груди, когда я познаю законы этого мира. Неужели ничто не защищено от коварных щупалец разложения?

Феликс был прав — мир несправедлив. Тир мстит за то, что Гай осмелился обращаться с нами как с равными.

«О, а вот и знаменитая ярость дома Мариев», — насмешливо прерывает тишину один из сенаторов.

«Прямо как его отец», — кудахчет Плавтия.

«Вам ли не знать, мой дорогой магистр», — по рядам советников прокатывается волна смеха, отмахиваясь от ярости Перси, словно от назойливой мухи.

«Довольно», — рычит Тир, вскакивая на ноги. Его взгляд обрушивается на центуриона и на меня с тяжестью жернова.

«Argentum Consilio вынес решение, ведомый мудростью Императрицы, и Железные легионы подчинятся. Новобранцам из Двенадцатого не будет дозволено вознестись до Fidelis. Прошу прощения за вспышку моего центуриона. Он понесет заслуженное наказание».

«Хорошо сказано», — отзывается сенатор, сухо постукивая костяшками пальцев по подлокотнику.