На очереди Маркус. Он стискивает зубы и принимает на себя удар центуриона. Возможно, он — самый сильный человек во всей центурии, но эта сила не исходит из мускулов. Его щит держится пару ударов сердца, прежде чем вспучивается и деформируется под давлением Сердца Кор ветерана.

Повинуясь инстинкту, я делаю шаг вперед, прижимая край своего щита к его щиту. Они соприкасаются, и мое восприятие расширяется, охватывая щит Маркуса, а затем передается дальше, к гладиусу Дуруса. Я едва не шатаюсь от изумления, ощутив силу натиска, исходящего от центуриона через его клинок.

Это прямой приказ, неоспоримый указ, который велит щиту Маркуса измениться. Он звучит властно, требуя, чтобы железо подчинилось. На мгновение я оказываюсь оглушен этим вопящим хором, который заполняет мой разум своей громкостью. Но когда мой щит сцепляется со щитом друга, этот голос разделяется, дробясь между нами двоими. Я стискиваю зубы и вливаю свою волю в щит Маркуса через связь с моим. Я призываю свой Символ и напоминаю щитам, что они сделаны из железа. Оно не гнется; оно не уступает.

Гладиус Дуруса резко останавливается, словно наткнувшись на скальную глыбу. Гримаса недовольства мелькает на его лице, и он удивленно вскидывает взгляд на Маркуса. Его глаза сужаются, когда он видит, что мой щит касается щита друга, зафиксированный на месте рядом с ним. Взгляд центуриона перескакивает с Маркуса на меня, и в животе все переворачивается, когда я вижу, как он вновь меня оценивает.

«Отлично сработано, Primus», — хмыкает он, но этот смешок не затрагивает его глаз.

«В этом и заключается истинная сила стены щитов», — объявляет он, поворачиваясь обратно к наблюдающей центурии. «Мы сражаемся не в одиночку. Два Corda сильнее, чем одно, а восемьдесят сильнее, чем два». Он поворачивается обратно ко мне, глядя с тем же холодным выражением лица. Это единственное предупреждение, чтобы я приготовился к его удару.

«Сначала. Ты. Должен. Защитить. Себя». С каждым отрывистым словом его клинок мелькает, кромсая мой щит в щепки с такой скоростью и яростью, каких он не применял к другим легионерам. Я шатаюсь под силой его ударов. До этого он сдерживался; теперь же этого не делает. Каждый раз, когда его gladius ударяет по моему щиту, это длится лишь мгновение, но я чувствую, как его воля врезается в меня с жесткой, неумолимой точностью.

«Расколись», — приказывает он, и мой щит подчиняется, отслаиваясь, словно кожура апельсина. Я взываю к своему Кор, умоляя Символ Железа восстановить щит, но это происходит слишком медленно. Его скорость ошеломляет. Каждая атака вырезает новое пространство, изгибая и скручивая его, а затем исчезает, прежде чем я успеваю сосредоточить внимание на защите.

Вот к чему нас пытались подготовить в коллегии. Я могу повелевать Железом; заставлять его действовать в рамках моего понимания реальности. Но по сравнению с Дурусом я — щебечущий сверчок, попавший в ураган.

Шесть ударов обрушиваются подобно молниям, и центурион делает паузу, отступая на шаг назад, чтобы все могли увидеть мой растерзанный скутум. Ему нет нужды говорить, что я был бы мертв; это видно любому, у кого есть глаза. Мои щеки пылают от стыда. Я не собирался уязвлять офицера; это инстинкт заставил меня сцепиться щитами с Маркусом.

«Исправь это», — приказывает он, переводя взгляд на Феликса, чтобы предупредить его, что он следующий. На этот раз, когда он атакует, это один удар, который он сдерживает, как и в случае с остальными. Из меня снова делают наглядный пример. Опять.

Расстроенный, я обращаю взгляд на поврежденный скутум. Меня пробирает дрожь, когда я осматриваю разбитый центурионом щит, который он сломал с такой легкостью. Если бы я находился на передовой линии стены щитов, то уже бы истекал кровью на земле.

Глубоко внутри меня вспыхивает гнев. То самое пламя, что начало гореть, когда меня назвали Примом, охотно принимает этот вызов. В очаге всегда найдется место для еще большего огня. Я кладу правую руку на щит и призываю свой Символ. Я чувствую, как его холодная сила течет по моим венам.

Мир тускнеет, когда я принимаю Железо. В моем щите чувствуется несовершенство. Глубоко внутри металл знает, что это не его форма, что он утратил ее и не справился со своим долгом. В его сердцевине есть что-то извращенное и сломанное, таящееся, как болезнь.

Я проникаю туда своим разумом и нахожу эту неправильность. Я напоминаю щиту, чем он должен быть: стеной, щитом, тем, что защищает. Медленно, на глазах у меня, края зияющих разрывов начинают тянуться друг к другу, затягиваясь подобно порезу.

Края разрывов соприкасаются, и я чувствую, как одна кромка накладывается на другую, закрывая дыру, но оставляя шрам. Я хмурюсь, пытаясь заставить их снова соединиться, но щели отказываются сливаться. Я не могу заставить металл слиться обратно в таком состоянии; он был горячим, когда кузнец впервые выковывал из него эту форму. Возможно, будь я кем-то большим, чем просто Медный, то смог бы заставить его сплавиться, но пока что, кажется, добиться лучшего результата невозможно.

Я открываю глаза, чтобы оценить свою работу. Получилось некрасиво, но пригодно для использования. Я не могу добавить к щиту новую массу; места, где Дурус прорубил его, теперь слабее, чем были изначально. Если понадобится, я смогу починить щит прямо в разгаре сражения, но было бы лучше, если бы я вообще никогда не позволял его прорубать.

«Урок второй», — кричит Дурус, шагая обратно по линии ко мне. «Ваше Сердце Кор может исправить повреждения, нанесенные вашему scutum на поле боя, но…» — он осекается на полуслове, когда замечает щит в моих руках. Я с опаской поднимаю взгляд, но на этот раз он не сердится. Теперь в его глазах горит другой огонь. «Как продемонстрировал здесь Прим, вы — electus, а не кузнецы». Он поднимает мой щит, все еще закрепленный на руке, чтобы остальная центурия могла увидеть шрамы.

Ни один из щитов других легионеров даже близко не похож на мой. Нескольким другим студентам коллегии удалось уменьшить часть повреждений, но никому не удалось полностью закрыть дыры, как это сделал я.

«Как, во имя Мертвого Вулкана, тебе это удалось?» — шипит Маркус, пока Дурус занят.

«Он кажется тебе неправильным?» — Я поворачиваюсь, чтобы посмотреть на него.

«Что именно кажется неправильным?»

«Scutum. Когда я использовал свой Символ, чтобы осмотреть его, то почувствовал, что он искорежен — это след от того, что сделал центурион, заставив железо стать мягким и поддаться». Маркус закрывает глаза и сосредотачивается на своем щите. Через мгновение он открывает глаза и с досадой вздыхает.

«Я этого совсем не чувствую».

«Вот». Я протягиваю руку и кладу ладонь на его щит, пытаясь обнаружить внутри ту же порчу, которую ощущал раньше. Она там, таится в самой сути скутума. Словно когда кузнец его изготавливал, он вбил в него идентичность. Он сделал из него щит, и тот понял, что это значит. Но когда Дурус атаковал его, Сердце Кор центуриона исказило его и сообщило ему нечто новое. Я изгоняю эту ложь и напоминаю ему о том, чем он должен быть.

Маркус вздрагивает, когда его щит начинает восстанавливать свою целостность. Я чувствую, как его собственная воля присоединяется к этому процессу, словно уверяя щит, что он поступает правильно. Возможно, он на мгновение сбился с пути, но пришло время ему снова стать щитом.

Когда все заканчивается, его щит отремонтирован почти так же аккуратно, как и мой. Мой друг смотрит на меня округлившимися глазами, и я ухмыляюсь. «Видишь? Ничего сложного», — говорю я ему, похлопав по плечу. Феликс, который слушал нас, тоже начинает чинить собственный скутум. У него получается гораздо лучше, чем у любого из остальных новобранцев, хотя и не так хорошо, как у меня.

«Я не совсем понимаю, о чем ты говоришь», — жалуется он, с досадой глядя на свой щит.

«Я тоже», — признается Маркус.

Я лишь жму плечами. Уверен, со временем это к ним придет.

Дурус тратит несколько минут на то, чтобы продемонстрировать эту технику остальной центурии. Он не смотрит на меня, но я чувствую его пристальное внимание по напряжению в плечах. Я не знаю, почему мне удается приказывать железу лучше, чем моим товарищам. Возможно, потому что я связан с ним дольше. Но дискомфорт центуриона заставляет меня нервничать.