Увидев возможность, я прыгаю вперед, врезаюсь в Клинтуса и вонзаю острие своего деревянного меча в живот одному из никодемийцев. Парень издает удивленный выдох, когда весь воздух с шумом вылетает из его легких. Он валится навзничь — оглушенный и фактически мертвый.

«Девяносто», — гремит голос Цензора, усиленный его Символом Воздуха, чтобы заглушить крики зрителей. Десять студентов убиты при первом же натиске. Арена снова содрогается: сужающийся круг начинает ускорять свой ход.

«Вторая линия, в атаку!» — кричу я, надеясь, что больше моих солдат воспользуются тем, что никодемийцы оказались в ловушке на нашей передней линии. Я поворачиваюсь, чтобы ударить вторую девчонку, которая терроризирует Клинтуса, но она вырывает руку и танцующим движением уходит из зоны досягаемости, настороженно следя за моим оружием.

«Хватай свой меч!» — ору я на ухо здоровяку и хлопаю его по спине, разворачиваясь, чтобы осмотреть линию боя. Сердце уходит в пятки: я вижу, как правый фланг прогибается под натиском яростной атаки противника. Вижу, как Сесилия падает, получив жестокий удар по груди.

Мы не были близкими друзьями, но я все же чувствую укол печали от того, что одним сегестанским студентом стало меньше. Линия выгибается дугой и грозит развалиться. Прошли считанные мгновения, а мы уже разбиты. Я похож на какого-то глупого военачальника, который завел свои войска в засаду и погубил их.

И как раз в тот миг, когда мне кажется, что всякая надежда потеряна, появляются Маркус и Феликс во главе подкрепления. Мой лучший друг умудряется орудовать сразу двумя мечами с хищной, восторженной ухмылкой на лице. Для него это, должно быть, лучшее событие в жизни. Феликс держится в его тени, его глаза лихорадочно блестят. Вместе они врезаются в никодемийцев, точно таран, и вражеский натиск захлебывается.

«Стойте!» — кричу я, указывая на левый фланг. «Держите линию!

«Восемьдесят», — обьявляет Аттикус.

Эти два гиганта используют свое преимущество, круша никодемийских студентов, останавливая их продвижение и выкашивая одного за другим. Я победно кричу в знак поддержки, наблюдая, как еще четверо врагов разочарованно плетутся прочь из центра арены.

Это действительно работает. Поверить не могу. Рукопашная на мгновение замирает: наша линия держится, и мы отбиваем атаку чужого класса. Несколько чужаков падают в этой давке благодаря слаженным действиям моих товарищей.

«Семьдесят».

Я чувствую, как в никодемийцах нарастает отчаяние. Они не были полностью готовы к нашему союзу, но у них та же мечта, что и у нас. Они хотят свои Сердца не меньше, чем мы. Их семьи и город рассчитывают на них не меньше, чем наши. Загнанные в угол, они поступают так, как поступило бы любое животное — атакуют.

Наш центр наконец распадается, когда они все вместе бросаются на него. Меня отталкивают в сторону, когда трое вражеских студентов прорываются сквозь строй благодаря одной лишь силе воли. Я разворачиваюсь, перехватывая дикий замах девчонки с ярко-рыжими волосами, которая устремляется за своими одноклассниками в пробитую брешь.

Она рычит и снова заносит клинок, чтобы полоснуть меня, но сбоку подлетает Валентина и с размаху бьет мечом рыжую прямо в шею. Моя нападающая безжизненно оседает на песок, и я благодарно киваю Валентине. Та отвечает мне натянутой улыбкой, и ее тут же уносит потоком схватки.

«Шестьдесят», — объявляет Цензор. Волна азарта прокатывается в душе, когда я понимаю, что пережил больше половины выбывших. Осталось всего десять человек. Мы справимся. Я справлюсь.

Я снова спасаю Клинтуса, всаживая острие клинка в ребра одному из парней, напавших на него. Никодемиец смотрит на меня глазами, полными слез, отступая из рукопашной. Я почти жалею, что убил его мечты, а не его самого, — возможно, моя совесть была бы чище.

Мелькнувшее в углу зрения багровое пятно предупреждает об атаке. Я резко разворачиваюсь, неловко блокируя выпад, который пришелся бы мне прямо в живот. Делаю шаг назад. Теперь, когда стольких уже устранили, на поле появилось свободное пространство, и я с шоком осознаю, что знаю этого бойца.

Это Авл.

Тощий парень намертво стиснул зубы в гримасе, он отказывается смотреть мне в глаза. Его взгляд намертво прикован к кончику моего клинка, пока мы обмениваемся ударами. Мое сердце замирает от осознания того, что он провел в уме те же математические расчеты, что и я. Если я действительно Sextus по отношению к его Septimus, то мое падение в этой стычке делает Сердце для него гораздо более достижимым.

Он атакует безжалостно, и под яростным напором его ударов я вынужден отступать. Каждый шаг уводит меня прочь от командирской позиции в гуще схватки — прямиком к сжимающемуся краю арены. И это же отдаляет меня от союзников, которые могли бы прийти на помощь.

Паника напрочь выметает всякую усталость из мышц, пока я полностью сосредотачиваюсь на том, чтобы отражать его удары. Я не фехтовальщик. В коллегии нас обучали основам в рамках физической подготовки, но я никогда не уделял этому особого внимания. Авл же, очевидно, тренировался самостоятельно. Он проводит ложный выпад вниз, на который я покупаюсь. Пока мой блокирующий взмах рассекает пустоту, он отступает на шаг и наносит удар по моей левой руке. Я морщусь — по правилам рукопашной, я больше не имею права ее использовать.

Я отступаю еще дальше, боясь скрещивать с ним клинки. Рискуя, бросаю быстрый взгляд через плечо, чтобы проверить, далеко ли я от сужающегося края арены. Слишком близко, чтобы чувствовать себя спокойно. Песок дрожит под подошвами сандалий, когда мы приближаемся к той части, которая обрушивается с края, словно водопад. Маневрируя, я цепляюсь за единственную надежду выжить. Всего мгновение назад оставалось лишь десять выбываний. Мне не нужно побеждать Авла, нужно просто продержаться. Дыхание срывается на хриплые вдохи. Я-то считал себя крепким и здоровым, но это совсем другой вид напряжения.

Авл по-прежнему не смотрит на меня — он просто продолжает давить. Ему известно то же, что и мне: если время истечет, мы оба останемся в соревновании, а ему нужно, чтобы я исчез.

«Пятьдесят один», — разносится голос Аттикуса.

Вокруг меня на арене воцаряется глубокая тишина. Я рискую бросить еще один взгляд через плечо Авла и вижу, что сражение приостановилось. Те немногие студенты Никодемии, что остались, отступили и выстроились в собственную линию, отчаянно пытаясь выжить.

Основная масса моей «армии» в растерянности топчется на месте. Никто не хочет рисковать собой и становиться последним выбывшим. Валентина и Маркус о чем-то спорят с Клинтусом и другими приятелями Авла, которые с вытянутыми мечами преграждают им путь ко мне.

Переждать не получится, осознаю я.

На всей арене наш поединок — единственный бой, который все еще продолжается. Последним выбывшим станет один из нас. Меня охватывает холод, когда я осознаю, что умру. Мое тело останется в живых, но мечта — то, что питало меня с детства, — вот-вот будет убита на глазах у двух целых городов.

Ярость, которая уже начала уступать место ликованию, пока линия нашего класса крушила врагов на поле боя, вспыхивает с новой силой. Будь проклят мертвым Меркурием Авл и его крысиное лицо! Он пытается отнять у меня мое Сердце? Ну уж нет.

Стиснув зубы, я ухожу в сторону от выпада и умудряюсь зацепить его левую руку, ответив на нанесенную мне рану. Стоит удару зафиксироваться, как его глаза вскидываются к моим, и я отшатываюсь от той ненависти, что бурлит в их глубине. Я никогда не считал этого тощего парня другом, но, заглянув в окно его души, вижу обиду, которая копилась годами.

Я отвечаю ему презрительной ухмылкой — наши чувства обнажены так же, как и наши клинки. На этот раз я сам перехожу в наступление. Мой меч с громким треском ударяется о его, и звук разносится эхом по безмолвной арене. По мере того, как моя ярость нарастает, страх улетучивается, а усталость исчезает. Весь мой мир сужается до тех нескольких шагов, которые разделяют нас во время дуэли. Мы кружимся в танце у самого края арены, оглушенные ревом осыпающегося песка, который каскадами уходит в темноту внизу.