На этот раз у меня перехватывает дыхание по-настоящему, пока Астрид тащит меня ко входу. Даже эта могучая женщина, кажется, замедляет шаг, будто ей так же не хочется входить в ледяную пасть. Женщина в меховых одеждах проходит мимо нас, легко шагая в проем, словно к себе домой.

Мы спускаемся по наклонному проходу, словно нас заглатывает глотка какого-то массивного зверя. По мере спуска туннель петляет и поворачивает, пока мы окончательно не теряем из виду вход и дневной свет. Освещение обеспечивают лишь дымящиеся факелы, закрепленные на стенах.

Чуть ниже туннель расширяется в помещение, достаточно свободное, чтобы в нем могли стоять бок о бок дюжина человек. Ощущение такое, будто мы добрались до желудка и готовы к перевариванию. Норманны швыряют нас на холодный, твердый пол и оставляют там, связанными. Астрид на мгновение задерживается, с отвращением оглядывая пещеру, но, когда мимо проходит последний из ее воинов, следует за ним.

Это пространство обустроено как своего рода операционная зона. Вместо факелов на стенах висят реликвии lumos, заливая весь зал ярким светом. Вдоль обеих стен стоят массивные красные деревянные столы, и мой взгляд с нарастающим беспокойством скользит по ряду молотков, кирок, пил и ножей. Некоторые из них не похожи на те, что используются для копания в снегу. Здесь возведены дополнительные леса, укрепляющие потолок.

«Вам здесь нравится?» — спрашивает безумная electus, снимая верхние меха и небрежно бросая их на замерзший пол, после чего направляется к ряду столов у стены. Ее руки обнажены, и я с нарастающим ужасом разглядываю проступающие на них черные вены. Они полностью покрывают ее левую руку, но на правой линий гораздо меньше, и ни одна не заходит выше локтя. Глубокий белый шрам тянется вдоль всей левой руки с тыльной стороны, и точно такой же дублирует его на правой, но лишь до половины. Похоже, кто-то пытался содрать с нее кожу.

Она своего рода immundus, хотя ее симптомы отличаются от моих. Интересно, что она подумает, если увидит вены rasa, заполняющие мои руки? Могла ли она тоже подчинить себе больше одного Символа? Вопреки охватившему меня ужасу, во мне просыпается любопытство. Не будь я так уверен в своей скорой гибели, я бы, наверное, попытался выяснить правду о собственном происхождении.

Она останавливается на полпути и поворачивается, чтобы пристально посмотреть на нас с насмешливой гримасой на лице.

«Вы ведь понятия не имеете, что это за место, верно? Бедные легионеры, отправленные на верную гибель в холоде, даже не зная, зачем». Она склоняет голову набок, и ее взгляд мечется между нами, точно у хитрой торговки рыбой на приморском рынке. «Вы, маленькие заблудшие овечки, понятия не имеете и о том, кто я такая». Ее улыбка становится жестокой, когда она смотрит через наши головы на кого-то приближающегося. «Но скоро узнаете», — обещает она.

Напуганный зловещим тоном ее голоса, я поворачиваю голову, чтобы посмотреть, на что она глядит. Желудок сжимается от дурноты, когда я узнаю красную форму Двенадцатого легиона. Группа норманнов несет тела наших братьев, погибших в бою среди деревьев. У меня наворачиваются слезы при виде изувеченного тела Петра, разбитого силой ярости берсерка Врока.

«Сюда». Ужасная женщина указывает на столы, выстроившиеся вдоль стены пещеры. Слишком поздно я осознаю, что они окрашены в красный цвет кровью тел, которые лежали здесь раньше. Норманны опускают нашего друга на стол, а затем спешно ретируются. Даже эти закаленные воины не желают участвовать в том, что должно произойти. Следом в ряд укладывают Линтуса, Матиния, Гакса и Антония. Я оглядываюсь через плечо в ужасе ожидая, что они вынесут тело Перси, но его нет. Центурион, возможно, все еще жив — а вместе с ним и наша маленькая, хрупкая надежда.

Еще несколько воинов сбрасывают в кучу наши снятые доспехи. Мой взгляд жадно прикован к лорикам и гладиусам, которые лежат совсем рядом, но до них не дотянуться. Но как бы ни жаждал схватить в руки железное оружие и показать им гнев легионов, я понимаю, что это бесполезно. То, что они не заботятся об охране нашего снаряжения, свидетельствует о том, насколько норманнам плевать на наше присутствие. Что могут сделать пять Медных против орды берсерков и фурий?

Последний варвар покидает пещеру, и с его уходом во мне растет страх перед этим местом. Мне хочется, чтобы они остались; я бы с гораздо большим удовольствием терпел пытки Астрид и ей подобных, чем остался в когтях этой женщины.

Женщина с черными венами медленно идет вдоль ряда столов, слегка ведя пальцами по их краям и рассматривая тела наших братьев. Меня тошнит. В том, как она их оценивает, есть что-то такое, что заставляет меня чувствовать, будто она — мясник, а мы все — коровы.

«Думаю, начну с тебя», — бормочет она, похлопывая по груди неподвижное тело Линтуса. «Но не бойся». Она смеется, глядя дальше по ряду на Антония. «Твоя очередь тоже наступит, мой дорогой». Она снова поворачивается к нам лицом, прислоняясь спиной к столу и скрещивая руки на груди. Чернота в ее венах движется, словно ил.

«Меня зовут Викса», — объявляет она. Никто из нас не называет своего имени, и она тихонько посмеивается, развеселенная нашим молчанием. «Вы уже догадались, кто я?» Кончик ее языка скользит по губе, пробуя воздух, точно змея. Она наслаждается нашим страхом, смакует его запах. Мы молча смотрим на нее, беспомощные и боящиеся пошевелиться.

«Вы кажетесь смышлеными парнями», — хихикает она, поворачиваясь к трупам за своей спиной. «Уверена, вы догадаетесь». Она тянется к рукоятке длинного ножа его лезвие покрыто пятнами и ржавчиной. Мне жутко даже думать о том, что он видел и что совершал здесь, в этом холоде.

Со стороны столов доносится стон, и она резко поворачивает голову, уставившись на Антония. Кровь отливает от лица, когда я осознаю, что это значит. Уголки ее рта изгибаются в злорадной улыбке. «О боже», — воркует она. «Ты все еще жив? Я думала, мы тебя потеряли, мой дорогой. Как восхитительно». Она переходит от Линтуса к Антонию, приподнимая на ходу нож.

«Necromanta», — выдыхает Феликс в ужасе от страшной догадки. Часть меня хочет отвергнуть его ответ как нелепость — ведь это просто сказка. Но чувствую, как что-то внутри разбивается вдребезги — какая-то былая невиновность — когда до меня доходит: она именно та, о ком он сказал. Миф, обретший плоть, как и те ледяные furia, что служат норманнам.

Будучи discipuli, мы часто рассказывали истории о темных магистрах, которые крали реликвии из тел погибших electii, используя их, чтобы присвоить себе силы, которых не заслужили, но никто из нас в это не верил. Однажды Клинтус спросил старого Веллума, возможно ли такое, и наш учитель высмеял его, поинтересовавшись, верит ли он заодно в fenix или hydrus? После того дня мы перестали рассказывать эти истории.

Но теперь, глядя на черные, гнилые вены, пронизывающие тело Виксы, и на шрамы, покрывающие ее кожу, я знаю, что она именно такая. Стервятник из кошмара. Похитительница Сердец. Реликвии — собственность империи, последний дар избранного после его смерти. Украсть их — значит совершить кощунственный поступок.

Анас испускает яростный вопль, поднимаясь на ноги. Его плечи напрягаются, пытаясь разорвать ослабленные узы. На мгновение веревки удерживают его крепко, несмотря на повреждения, которые я им нанес. Но прежде, чем я успеваю отчаяться, раздается треск, и его руки высвобождаются, а веревка падает на землю. Он свободен! Громила бросается вперед, устремившись к женщине, опустив плечо, чтобы с силой врезаться в нее всем своим весом.

Все мы как один вскакиваем на ноги. Гвозди в наших сапогах хрустят, когда вгрызаются в лед, пока мы пытаемся последовать его примеру. Нас выдрессировали, как волкодавов, чтобы мы держались стаей. Я хватаю Символ Древнего Мороза, призывая его укрепить поверхность под ногами моих братьев, чтобы дать нам твердую опору. Меня затапливает осознание всего туннеля, но вместе с ним приходит и нечто иное. Тяжелое присутствие, пропитывающее воздух, ввинчивается в разум, словно заметив меня впервые; ему совсем не нравится, что я распоряжаюсь в его доме.