Я стискиваю зубы.

— Дело не только в том, чтобы защитить тебя.

Блядь. Вот это огромная ложь.

— Ты хочешь, чтобы я осталась здесь, пока ты пойдешь туда без подстраховки? И оставить Сару здесь без защиты?

— Бенедетто...

— Всего один человек, — обрывает она.

— Ауч. — Бенедетто прикладывает руку к груди, картинно изображая ранение.

— А Сара не боец, — продолжает Женева.

Ее подруга поджимает губы и бормочет:

— Грубо.

Женева прикладывает ладонь к моей щеке, возвращая мое внимание к себе.

— Если с тобой что-то случится, я никогда себе этого не прощу.

Её дыхание теперь сбивается. Я вижу, как близко она к тому, чтобы сорваться, и меня это убивает. Потому что она стоит здесь, с огнём в груди, со слезами, которые не позволит себе пролить, и с сердцем, которое не даст ей оставаться в безопасности, пока мне грозит опасность.

Потому что она меня любит.

— Это задание для двоих, — говорит она тихо, но твёрдо. — И я буду твоим напарником. Нравится тебе это или нет.

И вот так, по щелчку, мы возвращаемся туда же, где оказываемся всегда — в самый эпицентр чего-то безрассудного, интимного и неизбежного.

Я перехватываю ее запястье и прижимаю ее ладонь к своей груди.

— Чувствуешь? Как бьется сердце? Теперь оно твое. И если ты позволишь себя убить, я найду всё, что останется от твоей души, и притащу обратно, только чтобы снова убить тебя лично.

Она прикусывает нижнюю губу.

— Как драматично.

— Так что останься в живых.

С дивана Сара прочищает горло. Снова.

— Не хочу прерывать ваш эмоционально заряженный пакт о смерти, — говорит она, — но если мы сможем переключиться на ту часть, где рушим жизнь миллиардера до рассвета, будет вообще шикарно.

Бенедетто чокается с ней стаканом.

— Согласен. Меньше любовных страданий, больше корпоративного саботажа.

Я выдыхаю и делаю шаг назад, но перед этим провожу костяшками пальцев по челюсти Женевы, упиваясь ею еще одну секунду.

— Если идешь, то следуешь за мной. Никакого геройства. Ты не проливаешь кровь, пока ее не пролью я. Поняла?

— Да.

Женева тяжело дышит, ее грудь вздымается и опускается в такт моей. Я чувствую это притяжение между нами, ярость и желание, сплетенные воедино, словно фитиль, готовый вот-вот вспыхнуть.

С дивана раздаются хлопки Бенедетто.

— Рад, что мы установили здоровую динамику отношений, построенную исключительно на убийствах и взаимной одержимости.

Сара потягивает свой напиток.

— Честно? Это лучше большинства браков, что я видела.

Снова перевожу взгляд на Женеву и провожу рукой по лицу.

— Собирайся. Выходим через пятнадцать минут.

За нашими спинами Бенедетто чокается с Сарой и бормочет:

— Они точно умрут. Или потрахаются. Или всё сразу.

Сара стонет.

— Честно говоря, на данном этапе я болею за оба варианта.

Мы паркуемся за два квартала под мерцающим уличным фонарем из тех, что больше скрывают, чем освещают. Время за полночь. Тихо, но не безлюдно.

Женева сидит рядом: черная куртка застегнута, капюшон накинут, взгляд прикован к зданию, словно она уже врезает его в память.

Она не ерзает. Не произносит ни слова. Моя девочка в полной боевой готовности.

Боже, она блядь, идеально мне подходит.

Я глушу двигатель. Гул стихает, и остается только глухой стук моего пульса в ушах.

— Это оно, — говорю я, кивая на невысокое здание через улицу. Никаких вывесок. Никаких камер снаружи. Просто очередной безликий офис в городе, где таких тысячи. — Седьмой этаж. Главный офис зарегистрирован на «Арденс Глобал Консалтинг».

Женева подается вперед, прищурившись.

— Охрана?

— На первый взгляд минимальная. Здание чистое, никаких бумажных следов, связывающих его со Стэнтоном. Но внутри всё иначе. Собственная система видеонаблюдения, замкнутый контур. Трое охранников. Один патрулирует, двое стоят на постах. Ночная смена. Без формы. Без лишних вопросов.

Она кивает.

— И что конкретно мы ищем?

— Связные Бенедетто сказали, что там должны быть доказательства маршрутов контрабанды. Финансовые отчеты. На бумажных носителях, потому что Стэнтон предпочитает старую школу, когда дело касается шантажа. Найдем гроссбух. Может, одноразовый телефон. Или список «партнеров по контрактам».

— Как мы войдем?

Указываю на заднюю часть здания.

— Через черный ход из переулка. Пожарный выход. Кодовая панель там только для отвода глаз; настоящий триггер — датчик движения, скрытый в дверной раме, а не на панели. Я уже зациклил картинку с камеры в коридоре на десять минут. Это наше окно.

Она смотрит на меня, плотно сжав губы.

— А если внутри кто-то есть?

— Будем импровизировать.

Женева выгибает бровь.

— И что значит «импровизировать»?

— Ты отвлекаешь. Я устраняю.

Она не улыбается, но в ее глазах мелькает искра веселья.

— Как только мы окажемся внутри, — продолжаю я, — держишься от меня слева. Всегда. Ничего не трогаешь, пока не скажу. Не говоришь, пока не спрошу. Увидишь что-то подозрительное — подаешь знак. И помни: никакого геройства.

— Поняла.

Звучит как солдат. Ненавижу себя за то, как сильно мне это нравится. И как сильно это нравится моему члену.

Тянусь к ней, подтягиваю ремешок на ее разгрузочном жилете, затем провожу костяшками пальцев по ее челюсти. Всего один раз. Просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке.

— Готова?

Она коротко кивает, но от нее исходит напряжение. И дело не только в концентрации. Там есть и страх. За меня.

Я выхожу из машины первым, быстро сканирую переулок и жестом показываю ей следовать за мной. Воздух густой, пахнет промокшим под дождем бетоном и машинным маслом — из тех запахов, что въедаются в одежду и не дают забыть, где именно ты находишься.

Мы направляемся к черному ходу. Он такой же неприметный, как я и запомнил, ничто не заставит случайного прохожего взглянуть на него дважды.

Подхожу к двери и провожу пальцами по раме, пока не нащупываю едва заметный выступ датчика.

— Стой сзади.

Женева беззвучно встает у меня за спиной.

Достаю из кармана инструмент и прикасаюсь к датчику в нужной последовательности. Три легких нажатия, точных и отработанных. Раздается слабый щелчок, и замок отключается с тихим шипением.

Дверь открывается, мы шагаем в узкий коридор, освещенный тусклой лентой аварийного освещения. Атмосфера мгновенно меняется, становится более стерильной.

Я выглядываю в коридор. Чисто. Ковровое покрытие. Тихо. В дальнем углу одинокая камера один раз мигает и снова замирает. Зацикливание работает.

— У нас десять минут, — говорю я Женеве. — Хранилище в конце коридора, по правой стороне. Если почувствуешь, что что-то не так, сразу говори.

Мы идем по коридору, затем поднимаемся по лестнице, наши шаги бесшумны. Она держится достаточно близко, чтобы я видел ее краем глаза, и даже сейчас, когда всё мое внимание устремлено вперед, я фиксирую каждый ее вдох.

Как только мы проходим через дверь на седьмой этаж, прямо перед нами оказывается дверь хранилища. Усиленная сталью, с кодовой панелью и сканером сетчатки глаза. Любого другого это бы отпугнуло. Но не меня.

Достаю из кармана контактную линзу, надеваю ее и подношу глаз к сканеру. Биометрический слепок одного из старших руководителей Стэнтона. У парня не было ни единого шанса.

Сканер мигает зеленым. Замок щелкает.

Женева тихо выдыхает.

— Вот тут начинается настоящее веселье, Док.

Толкаю дверь хранилища, и мы заходим внутрь.

Здесь холоднее и как-то тише. Словно комната поглощает звуки, а не отражает их. Вдоль стен выстроились ряды шкафов для документов — гладкие, матово-черные, без маркировок. В центре стоит стол с двумя выключенными ноутбуками.

Женева подходит к ближайшему шкафу и начинает просматривать надписи на ящиках. Я направляюсь к столу, достаю клонированную карту доступа, которую Бенедетто снял с руководителя логистики Стэнтона, и провожу ею по скрытому считывателю под клавиатурой. Загорается зелёный индикатор, и ноутбук с тихим гудением включается. Ни биометрической проверки. Ни запроса пароля.