Какое-то время мы просто сидим, застряв в напряженной тишине; между нами тяжело повисает невысказанный вызов. Мое дыхание сбивается, кожа горит, а Призрак… блядь, он выглядит так, будто находится в нескольких секундах от того, чтобы потерять контроль и погрузиться в полное безумие.

Затем его рука скользит вверх по моей спине, обхватывает за шею и тянет вниз, пока его губы не задевают мои.

— Я люблю тебя, — шепчет он. — Боже, я обожаю тебя трахать. Обожаю к тебе прикасаться. Обожаю звук твоего голоса. Даже просто смотреть на тебя невыносимо тяжело.

На мгновение я закрываю глаза, пальцы зарываются в его волосы; мое тело отзывается, даже когда разум возводит блоки в попытке защитить меня. Он не бросает слов на ветер. Когда Призрак что-то говорит — это абсолютная истина.

— Тебе не обязательно отвечать мне тем же, — шепчет он, скользя губами по моей челюсти. От чувственности в его голосе я начинаю ерзать. — Но ты признаешься.

— Откуда ты знаешь?

Его губы растягиваются в улыбке на моей коже.

— Я знаю тебя, Женева. — Он ведет ладонями вверх по моей спине, прижимая ближе, заставляя почувствовать его целиком. — Я вижу это каждый раз, когда ты на меня смотришь. Чувствую это каждый раз, когда нахожусь внутри тебя.

Из меня вырывается судорожный вздох — что-то среднее между всхлипом и мольбой. После всего пережитого до сих пор обескураживает то, как легко он меня читает.

— Ты любишь меня, — произносит он. — Тебе просто слишком страшно произнести это вслух.

Я отвожу взгляд.

— Ага.

Его пальцы сильнее сжимаются в моих волосах, заставляя посмотреть ему в глаза.

— Скажи.

Я не могу.

Качаю головой.

И его контроль срывается.

Поцелуй выходит грубым. Его руки до боли впиваются в меня, пока он берет то, чего хочет сам, чего хотим мы оба. Его зубы царапают мою нижнюю губу, а затем он смягчает боль своим языком, проглатывая мой тихий стон.

Я таю в его объятиях, отчаянно желая ещё больше близости, и он стонет мне в губы. Звук сырой, низкий, хриплый, и от него я ещё сильнее его хочу.

Он проводит ладонями по изгибам моего тела, разминая ладонями бёдра, а затем ягодицы.

— Я не могу тобой насытиться, — бормочет он мне в шею. — И никогда не смогу.

Призрак просовывает пальцы под тонкую резинку моих трусиков. И срывает их в сторону, не заботясь о нежности — не сейчас, не тогда, когда он зашел так далеко. Прохладный воздух касается моей разгоряченной кожи, я судорожно вдыхаю. Пульс грохочет, пока он тянется вниз, чтобы освободить себя.

— Ты будешь выглядеть такой красивой, насаженной на мой член, — говорит он тихим голосом; его глаза пожирают меня, словно я единственное, что поддерживает в нем жизнь. — Тебе же нравится уничтожать меня, да, детка?

Подаюсь бедрами навстречу, изнывая от нужды, и его головка скользит по моей влаге, лишая меня дыхания. Он на долю секунды запрокидывает голову, стиснув челюсти и борясь за контроль, который уже потерял.

— Боже, какая ты мокрая. Так, блядь, готова ко мне. — Его рука сильнее сжимает мое бедро, направляя, фиксируя в нужной позе. Член упирается в мою киску — горячий и толстый, — и его голос срывается на ломаный шепот. — Прими меня, Женева. Прими меня, блядь.

И когда я опускаюсь на него, сначала медленно, чувствуя каждый дюйм, что растягивает и наполняет меня, я клянусь, что ощущаю, как он вздрагивает подо мной, будто это он разваливается на части.

— Скажи это, — требует он.

Я качаю головой, задыхаясь, когда он приподнимает бёдра навстречу мне. Он неумолимо разрушает не только моё тело и разум, но и моё сердце.

— Нет, — выдыхаю я, хотя голос меня выдает — дрожащий и слабый.

— Сейчас же.

Он опускает руку между нами, дразня мой клитор так, что у меня закатываются глаза. Пользуется моей покорностью на все сто процентов: его вторая рука путается в моих волосах, лишая возможности пошевелиться, чтобы он мог видеть мое лицо.

— Ты любишь меня, — шепчет он. — Так почему бы тебе, блядь, просто не произнести это?

— Заткнись.

— Я мог бы заставить тебя. — Его голос — шелк и грех, мрачное обещание, завернутое в наслаждение. — Мог бы силой вырвать из тебя признание. Вытрахать его из тебя.

По телу прокатывается дрожь, предательски реагируя на эту угрозу. И Призрак это замечает. На моей коже его губы изгибаются в порочной усмешке.

— Но я не стану, — бормочет он, его прикосновения замедляются, превращаясь в пытку; он возносит меня к вершине и одновременно сбрасывает вниз. — Потому что, когда ты произнесешь эти слова, Док, я хочу, чтобы они тебя сломали, черт возьми.

— Почему?

— Потому что тогда ты наконец-то поймешь, какую власть имеешь надо мной.

Его пальцы впиваются в мои бедра, фиксируя на месте; он толкается вверх, вырывая с моих губ рваный стон. Его рот повсюду — на шее, челюсти, чувствительной коже за ухом. Он целует, кусает, заявляет на меня права.

— Ты меня любишь, — шепчет он мне в кожу; его руки скользят ниже, наклоняя мои бедра под идеальным углом, прежде чем он снова в меня входит. На этот раз глубже, заставляя выгнуться и задрожать. Я цепляюсь за его плечи, ногти впиваются в твердые мышцы спины — мне отчаянно нужна опора, пока он утягивает меня на дно.

Сильными руками он направляет меня, заставляет принять всё, что он дает, встречая каждый мой толчок своим — жестче, глубже, пока мне не остается ничего другого, кроме как задыхаться, стонать и чувствовать.

Я всхлипываю, голова запрокидывается, открывая горло, я сдаюсь, сама того не желая. Призрак принимает это, его губы скользят по моей пульсирующей жилке, зубы царапают кожу ровно настолько, чтобы всё моё тело напряглось.

Его рука скользит между нами, его прикосновение разрушительно, безжалостно, и я разлетаюсь на части вокруг него, моё тело сжимается, впитывая его глубже, когда крик срывается с моих губ. Призрак ругается, его пальцы впиваются в мою кожу, пока он следует за мной, погружаясь в меня до конца, стонет моё имя, будто это единственное, что удерживает его в этом мире.

Какое-то время мы слышим лишь наше дыхание — хриплое и рваное. Наши тела всё еще сплетены, скользкие от пота и разрядки. Затем Призрак выдыхает; хватка слабеет, его пальцы медленно и лениво скользят вдоль моего позвоночника.

— Ну так что, ты решила?

Я хмурюсь в растерянности.

— Решила что?

— Хочешь использовать пистолет или снова нож?

Мысль о том, чтобы пустить Домингесу пулю между глаз, звучит заманчиво. Чисто. Эффективно. Но нож? Это уже личное. Это про справедливость. Это значит, что перед последним вздохом он будет точно знать, кто я и что сделал.

Встречаю взгляд Призрака, мой голос звучит твердо:

— Нож.

Его ухмылка становится шире, полная одобрения.

— Вблизи ощущения совсем другие. Ты чувствуешь всё. Сопротивление, жар, затухающий пульс под своей рукой. Между тобой и жертвой нет никакой дистанции.

Я не отвожу взгляд.

— Я помню. Поэтому и выбираю его снова.

— Отличный выбор, Док.

Едва успеваю переварить удовлетворение в его голосе, как вдруг чувствую это. Медленное, неоспоримое растяжение внутри меня.

Мои глаза расширяются и я ерзаю на нем: всё еще слишком чувствительная и опустошенная после того, как он только что трахнул меня.

— Призрак… — Мой голос звучит как нечто среднее между вопросом и стоном.

Он не шевелится. Не отпускает меня. Просто наблюдает, в его взгляде читается вызов, а его руки сильнее сжимают мои бедра, словно он уже знает, что я собираюсь сказать.

Ошарашенно моргаю.

— Ты что?…

Призрак ухмыляется, уверенный в себе и ничуть не смущённый.

— Что? Думаешь, можешь сидеть здесь и рассуждать о том, как выпотрошишь человека, а у меня, блядь, не встанет?

Жар заливает мои щёки, но это ничто по сравнению с тем, как пульс учащается. Потому что он всё ещё внутри меня, всё ещё твердеет, хотя мы только что занимались сексом.

Издаю сдавленный звук — смесь недоверия и возбуждения.