От этого жеста на глаза едва не наворачиваются слезы, но я быстро их смахиваю.

Фостер возвращается наверх, и наши губы снова сливаются. Я скольжу рукой по его животу вниз и обхватываю длинный, твердый член, до одури желая почувствовать его глубоко внутри.

Фостер стонет и тянется к тумбочке, но я накрываю его ладонь своей.

— Ты проверялся?

Он отстраняется, и в глазах вспыхивает понимание.

— Ага. А ты?

— У врача. Так что можем обойтись без этого, если хочешь. В смысле, я же не забеременею во второй раз.

Его взгляд скользит по моему телу.

— Черт, ты ставишь меня в крайне сложное положение.

— Почему?

Он целует меня прямо в ложбинку между грудей.

— Потому что у нас тут «Операция: довести Келли до оргазма», и если я буду без презерватива, боюсь, кончу слишком быстро. Как в тот раз, когда лишался девственности, и уж поверь, я точно знаю, что она тогда ни хрена не кончила.

Я смеюсь. Его губы скользят по моему телу, бедро властно раздвигает ноги, отвечая на невысказанный вопрос.

Он устраивается между моих бедер, а между нашими губами буквально остаются милиметры.

— Но думаю, я все-таки рискну. Договоримся о третьем раунде, просто на всякий случай?

— В данный момент я готова согласиться на третий, даже если ты не доведешь меня до финиша.

— Господи, надеюсь, до этого не дойдет. Но если что, жаловаться я не стану.

Он целует меня, головка члена раздвигает мои складки, и Фостер плавно входит внутрь. От его низкого гортанного стона я теку еще сильнее. Даже не припомню, когда в последний раз была с мужчиной, который заставлял бы меня чувствовать себя настолько желанной. Не побоюсь сказать, что сейчас с Фостером все ощущается совершенно иначе, чем когда-либо.

А он чертовски хорош в деле: вращает бедрами, двигается не слишком быстро и не слишком медленно, выдерживает идеальный ритм. Но когда ногти уже впиваются в его лопатки, и я оказываюсь на самом краю, мозг решает внезапно включиться.

И почему я не кончила в нашу первую ночь? Он же реально хорош. Нет, даже великолепен. Может, тогда все было по-другому?

— Черт, до чего же хорошо, Келли. Ты даже не представляешь, сколько раз я на тебя дрочил.

От его слов меня обдает жаром, но мысли продолжают лихорадочно носиться, приказывая поторопиться и уже кончить.

В груди расцветает напряжение.

И вовсе не потому, что я его не хочу. Не потому, что нехорошо. Мне потрясающе. Чувствовать его на себе, слушать, как шепчет мне сладкие пошлости – это именно то, о чем мечтала.

Но финишная прямая уже так близко, а разум, вместо того чтобы позволить телу отдаться моменту, тянет меня назад.

Ты обязана кончить.

Если не кончишь, он поймет.

Если не кончишь, решит, что дело в нем.

Если не кончишь, это превратится в проблему.

Горло перехватывает. Если не кончу, то стану для него проблемой, а не желанной женщиной.

Губы Фостера смещаются на мою шею. Дыхание обжигает кожу. Руки скользят по телу так, будто он изучает меня, пытается запомнить каждую деталь. Он жарко шепчет грязные словечки, но те тонут в потоке собственных тревожных мыслей.

Я должна быть там же, где и он. Мы оба должны лететь к оргазму.

Но в голове всплывает та статья. Цифры и дурацкая статистика, о которой лучше бы мне никогда не знать. Навязчивая идея о невидимом табло, на котором я вот-вот проиграю. И подведу не только себя, но и его.

Запишите Келли штрафное очко: слишком сложно, не стоит затраченных усилий.

Фостер поднимает голову и пытливо заглядывает мне в глаза.

— Все в порядке?

Я тону в этих голубых омутах, все больше поддаваясь чарам. Он закидывает мою ногу себе на бедро, и на секунду мозг все-таки отключается, упиваясь толчками и тем, как его длина скользит внутри меня.

— Так хорошо, — и это чистая правда. Он больше, чем просто хорош. Но голова наотрез отказывается позволить раствориться в нем, просто чувствовать и отпустить все напряжение.

— Ты близко?

— Да, — лгу, не желая его задеть.

Фостер снова целует меня, и я отвечаю еще отчаяннее, пытаясь обуздать мысли и загнать их в тишину.

Его рука скользит вниз, пробираясь между нами, и пальцы находят клитор.

Я зажмуриваюсь и пытаюсь сосредоточиться на ощущениях. На нем. На том, как сбивается дыхание, когда провожу руками по его спине. На силе. На том, как напрягаются и перекатываются мышцы при каждом движении. На звуках, которые он издает, когда член с силой входит в меня.

Но давление никуда не девается. И оно нарастает вовсе не в теле, а в голове.

С минуты на минуту.

Не испорть все.

Дыхание Фостера становится рваным. Он на секунду утыкается лбом мне в плечо, и по всему видно, что он держится на пределе.

Я чувствую эту перемену. Смену ритма. То, как напрягается его тело. Звуки становятся все более гортанными.

И тело мгновенно переходит в режим паники.

Он уже на грани, а я нет.

Горло перехватывает. Я могла бы сказать. Могла бы признаться: «мне нужно больше времени». Могла бы сказать: «кажется, ничего не выйдет». Могла бы попросить: «сделай лучше так».

Но слова застревают в горле, а мозг истошно вопит: не создавай неловкости. Не заставляй его чувствовать себя дерьмово. Не проси притормозить, когда он уже почти у цели. Кто вообще знает, кончишь ли ты в итоге?

Поэтому делаю самое простое. То, что делала миллион раз до этого. Какая теперь разница?

Я намеренно сбиваю дыхание. Впиваюсь ногтями в его плечи. Изображаю, будто на одной волне с ним. Выдавливаю из себя стон, напрягаю все тело и отчаянно надеюсь, что он купится.

Фостер замирает на долю секунды, крепко зажмуриваясь, и его накрывает мощной разрядкой. Он стонет мое имя, словно это одновременно и благословение, и проклятие.

А затем утыкается лицом в шею, полностью теряя контроль.

Я пялюсь в потолок.

Сердце бешено колотится – но от вины, а вовсе не от потрясающего оргазма.

Как выстраивать совместное родительство, если я начинаю с вранья?

Фостер остается лежать на мне, стараясь не давить всем весом. Но он все равно тяжелый и горячий, а сбитое дыхание обжигает кожу. Наконец он поднимает голову, в глазах читается нежность, а на губах играет едва заметная довольная улыбка.

— Тебе хорошо? — на этот раз вопрос звучит куда тише.

Самое время признаться.

Я растягиваю губы в нечто, отдаленно напоминающее улыбку.

— Да.

Он скатывается на бок, увлекая меня за собой так, будто физически не может перестать прикасаться. Обнимает за талию и целует в плечо.

И этот момент был бы идеальным.

Если бы меня не сжирало чувство вины.

В комнате тихо, слышно только, как выравнивается наше дыхание. Его пальцы рассеянно вычерчивают круги на моем бедре. Я рассматриваю его татуировки, пока признание застревает комом в горле.

Пытаюсь убедить себя просто забить. Сохранить все в тайне и забыть.

Он получил то, что хотел.

Уверен, что и я тоже.

Это гораздо проще, чем смотреть, как Фостер уходит, потому что я его так разочаровала.

Никто не пострадал, все отлично.

Вот только пострадал. В том, как тело все еще напряжено и не удовлетворено. В том, как щемит в груди от лжи. В том, как я уже чувствую, как внутри пускает корни глухая обида – не на него, а на саму себя.

И я не позволю этому случиться.

Делаю глубокий вдох и поворачиваю голову, чтобы посмотреть на него.

Глаза Фостера закрыты, лицо расслаблено, словно он наконец сбросил с себя тяжелый груз, который все это время таскал на плечах.

Живот скручивает узлом.

— Фостер.

Его глаза мгновенно распахиваются.

— Ты не кончила, да?

То, как безошибочно он считывает мой тон, выбивает почву из-под ног.

Я качаю головой. И ненавижу себя за то, что по привычке всегда вру о таких вещах.

Какое-то мгновение он молча смотрит на меня. Сердце грохочет в ушах. Я вся сжимаюсь, ожидая, что он оскорбится. Смутится. Разозлится. Что отшутится в духе «с тобой что-то не так». Или, что еще хуже, просто отстранится.