— Лейтон.

Я никогда не слышала, чтобы мое имя произносили с таким благоговением. Одно слово, прозвучавшее как мольба.

— Хейс, — отвечаю таким же тоном, но это скорее похоже на капитуляцию. Я неосознанно облизываю нижнюю губу – молчаливое согласие.

Мы как запутавшаяся лента: чем дольше переплетены, тем сильнее изнашиваются барьеры.

Его щека касается моей один раз, затем второй, и наши губы встречаются. Мягкое, осторожное, долгое прикосновение. Никто не отстраняется, и мы продолжаем дразнить судьбу, пока годами сдерживаемый голод не прорывается наружу.

Его губы на моих – горячие, требовательный и соленые от попкорна. Его язык скользит по моему с такой жаждой, что в горле рождается глухой стон.

Руки Хейса повсюду: скользят по бокам, спускаются к бедрам, обхватывают лицо с нежностью, которая так контрастирует с сокрушительным поцелуем. Я вцепляюсь в его рубашку, притягивая еще ближе, хотя между нами и так не осталось ни миллиметра свободного пространства.

В какой-то момент мы отшатываемся к стене, и я с глухим стуком ударяюсь спиной о холодный кирпич. Он прижимает меня к ней, бедра слиты воедино, и от трения проскакивают искры. Одной рукой он зарывается в мои волосы, запрокидывая голову, чтобы целовать еще глубже, а другой сжимает бедро, заставляя обхватить его за талию.

Мы оба тяжело дышим, и в пустом баре звуки кажутся почти непристойными. Я теряю счет времени. Остается только это: его тело, мое и раскаленная искра того, чего мы никогда себе не позволяли.

Он отстраняется первым и прижимается лбом к моему. Темные глаза дико шарят по моему лицу, дыхание сбито.

— Прости, — шепчет он, не сдвигаясь с места. — Мне не следовало...

Я поднимаюсь на носочки и снова прижимаюсь к его губам. Хейс тут же перехватывает инициативу в поцелуе, а я трусь центром о его твердость, забывая обо всех причинах, по которым мы считали это плохой идеей.

К черту правила, списки и все то дерьмо, из-за которого вечно переживаю.

Я протискиваю руки между нами и расстегиваю пуговицу на его брюках. Я – само желание. Пальцы хватаются за собачку молнии. Я собираюсь взять это для себя.

Звук захлопнувшейся двери громом отдается в небольшом помещении. Мы резко отрываемся друг от друга и поворачиваем головы.

Хейс стонет.

— Безупречный тайминг, как всегда, Зверюга.

Лейтон

В гостевой – которая, по сути, уже стала моей – спальне я раскладываю по местам вещи, кочевавшие из чемоданов в корзины для белья с самого переезда. Последние два дня я только и делала, что вылизывала дом, стараясь навести идеальный порядок к визиту соцработника. Хейс должен появиться с минуты на минуту: мы собираемся объявить детям, что стали парой. О том, что все это лишь фикция, знать не положено – нельзя рисковать, иначе они могут случайно выдать тайну.

Правда, после того поцелуя в баре на крыше я нет-нет да и ловлю себя на мысли, что хотела бы, чтобы все было всерьез. Переспи я с Хейсом в тот вечер – и проблем стало бы в разы больше. К счастью, Истон нас прервал, а когда Хейс провожал меня до такси, мы оба признали: подобное не должно повториться.

С тех пор каждую ночь я ласкаю себя, представляя, чем бы все закончилось, не помешай нам Истон. Стоит об этом вспомнить, и по телу разливается жар, точно густая обжигающая лава. Меня еще никогда так не целовали.

В комнату влетает Линкольн и с разбегу падает на кровать, заставляя наконец выкинуть из головы мысли о том, как Хейс прижимался возбуждением к моей проиежности.

— Ты убрал чистую одежду в комод? — спрашиваю я, развешивая вещи в шкафу.

— Ага.

— И ничего оттуда не вываливается? Ящики плотно закрыты? — скептически поглядываю на него, складывая толстовки на полку.

— Угу.

— А в этом шкафу полно места, — продолжаю возиться с вещами.

— Надо перекрасить стены, — говорит Линкольн. — А в твоей квартире они какого цвета?

Я оглядываюсь по сторонам. Это, пожалуй, самая маленькая спальня в доме, но я не жалуюсь.

— Скучного кремового цвета. В квартире мне не разрешали красить стены.

В комнату заходит Лейк и присаживается на край кровати.

— А почему бы тебе не переехать в спальню мамы и папы? Тогда была бы своя ванная.

Это единственный минус жизни в гостевой комнате. Ванную я делю с Линкольном и Монро. У Лейк своя, примыкающая к спальне, а нам троим приходится тесниться в общей. Обычно я в итоге спускаюсь краситься на первый этаж.

Но сама мысль о том, чтобы занять комнату Скай...

— Даже не знаю.

Линкольн помалкивает – вероятно, считает, что их спальню не стоит трогать.

— Зачем так убиваться? — Лейк закидывает ногу на ногу. — Какая разница, лежат твои вещи в чемодане или нет?

— Большая, потому что иначе кажется, будто я здесь на птичьих правах. Одной ногой вошла, другой – еще на пороге, — достаю мешок с обувью и задвигаю его на дно шкафа.

Лейк ложится на бок, подперев голову ладонью, и наблюдает за мной.

— По-моему, вся эта затея с проверкой условий – полная чушь. Почему нашего мнения никто не спрашивает?

Я уже обсуждала это со всей троицей.

— Малы еще. Нам нужно произвести идеальное впечатление. И не забывайте: в следующие выходные вы едете к дяде Артуру и тете Джулианне.

Линкольн переворачивается на спину и начинает картинно дрыгать руками и ногами.

— Они же та-а-акие скучные. Тетя Джулианна на прошлое Рождество подарила мне пазл.

— Там были логотипы всех команд Главной лиги бейсбола, — вставляет Лейк, поглядывая на меня так, будто пытается сгладить углы, хотя я прекрасно знаю: ехать ей хочется не больше брата.

— И кому хочется собирать эти пазлы? Тоска.

Я закидываю туфли в самый дальний угол шкафа – сомневаюсь, что соцработник полезет в такую глубь. Обувь натыкается на что-то, и звук получается совсем не такой, как если бы она ударилась о стену или пол.

— Странно, что ты тут спишь. В этой комнате сроду никто не ночевал, — говорит Лейк, оглядываясь. — У нас и гостей-то никогда не бывает.

— А вот и неправда. Папа иногда здесь спал, — подает голос Линкольн.

Я замираю, так и не дотянувшись до того, что спрятано в глубине шкафа, и оборачиваюсь к Лейк. Она и не думает спорить с братом.

— Ваш отец спал в этой комнате? — переспрашиваю.

Скай никогда не упоминала о проблемах в семье. Наверное, это случалось редко, когда они ссорились. Или, может, Патрик храпел.

— Ну да, когда все было плохо, — отвечает Лейк.

Раздается звонок в дверь. Линкольн пулей слетает с кровати и вылетает из спальни.

— Побудешь идеальной племянницей и впустишь Хейса? — прошу Лейк.

Она закатывает глаза, но все же встает и кричит Линкольну, чтобы тот ее подождал.

Я заползаю в шкаф. В дальнем углу обнаруживается засунутая поглубже черная дорожная сумка. Если в комнате никто не жил, откуда она взялась? Я опускаюсь на пятки и расстегиваю молнию.

Внутри лежит флакон духов и комплект красного белья. Определенно не тот парфюм, которым обычно пользуется Скай, да и она как-то призналась, что терпеть не может красное белье.

Что же я упускаю?

На лестнице раздаются шаги, и я торопливо заталкиваю все обратно в шкаф, пряча сумку под обувью, чтобы дети ее не нашли.

— Сначала говоришь, что больше нельзя целоваться, а потом я захожу и обнаруживаю тебя в такой позе. Ты затеяла опасную игру, Лейтон Синклер.

От низкого голоса Хейса по коже бегут мурашки, и наш поцелуй – тот самый, исступленный, когда до боли прижимались друг к другу, – вспыхивает в памяти с новой силой.

— Смотри, Хейс! — Линкольн влетает в комнату и с разбегу прыгает на кровать. Матрас пружинит, разом остужая мой пыл.

— Круто. Обожаю, когда кровати ходят ходуном, — подначивает Хейс.

Я бросаю на него свирепый взгляд, но тот лишь пожимает плечами с самодовольной ухмылкой.

— Не хочешь попробовать, Лейтон? — Хейс небрежно прислоняется плечом к косяку.