Лейтон

Я поднимаюсь по лестнице на цыпочках, по привычке перешагивая через третью ступеньку за раз. Мне отчаянно хочется сбежать от гостей, которые жмутся кучками, ведут тихие беседы, балансируя крошечными тарелками с закусками, и без конца повторяют слова вроде «трагедия» и «как несправедливо».

Между непрекращающимися придирками Джулианны о том, что еще нужно сделать, и гостями, обменивающимися взглядами и перешептывающимися за спиной, мне просто необходим глоток свежего воздуха. Сильнее сжимаю перила, делая вид, что не слышу осуждающих комментариев.

— Это она.

— Одинокая.

— Даже парня нет.

— Работает акушеркой.

— Сами знаете, какой у них график.

— И как она с таким расписанием поднимет троих детей?

Я проскальзываю в хозяйскую спальню и закрываю за собой дверь с едва слышным щелчком. По-хорошему, мне бы сюда не соваться – всю последнюю неделю эта комната стояла запертой, словно экспозиция в Смитсоновском музее, но мне отчаянно хочется почувствовать присутствие Скайлер. Наверное, втайне надеюсь, что она хоть как-то направит меня оттуда, из-за черты.

Прислонившись спиной к двери, закрываю глаза и наконец-то с шумом выдыхаю. Кажется, я затаила дыхание еще днем, когда смотрела, как два гроба опускают в землю.

Но стоит открыть глаза, как кошмар возвращается. Того умиротворения, которое надеялась здесь найти, нет и в помине.

Сторонний наблюдатель не нашел бы в этой картине ничего пугающего. Идеально застеленная кровать. Фотография счастливой пары на одной тумбочке, стопка книг на другой. Наполовину заполненная корзина для белья. Но пространство пустое, оно каким-то образом лишено жизни. И что еще хуже, вся комната пропитана ее запахом. Духи Скайлер обычно въедались в одежду после крепких объятий, и аромат сопровождал меня всю дорогу до дома.

Оттолкнувшись от двери, подхожу к комоду. На меня взирают пять улыбающихся лиц в рамках – постановочные кадры от профессионального фотографа, которого она нанимала на каждый крупный праздник, от Пасхи до Хэллоуина и Рождества. Единственный случайный снимок – это мы вдвоем в детстве. Я, без двух передних зубов, смотрю на нее так, словно она – самый крутой человек на свете.

Наша фотография дрожит в руке. Я провожу пальцем по лицам, пока ее смех эхом звенит в голове. Мы мечтали совсем о другом. Ее смерть в тридцать четыре года, вместе с мужем, оставившая сиротами троих детей, никак не вписывалась в сказку.

В дверь тихо стучат, и, прежде чем успеваю разрешить войти, в комнату просовывается голова Келли.

— Прости, но мама тебя везде ищет.

Я жестом зову ее внутрь. Она закрывает дверь и поворачивает замок. Отложив фотографию, тяжело выдыхаю и смотрю на лучшую подругу.

— И как я должна... — начинаю в миллионный раз, то ли про себя, то ли вслух.

— Ты хоть что-нибудь ела? — она игнорирует вопрос, ведь мы обе знаем, что ответа на него не существует.

Я качаю головой и иду через спальню к стопке исторических книг на тумбочке. На губах играет слабая улыбка: вспоминаю, как перед поездкой Скайлер подкалывала Патрика, что он зря тратит место в багаже и пора бы обзавестись электронной читалкой, как у нее.

— Спускайся и поешь.

— Чтобы выслушивать, как все сомневаются в моих способностях со всем справиться? Нет, спасибо, — обхожу кровать, заглядывая в ванную.

Скайлер всегда педантично организует... организовывала все вокруг, у каждой вещи было свое законное место. Да я даже одежду из корзины для белья в комод не перекладываю. Как смогу ее заменить?

— Они идиоты.

Я искоса смотрю на Келли, а та лишь пожимает плечами.

— Я же правду говорю.

И ведь не врет. Я опираюсь плечом о стену, и мы смотрим друг на друга целую вечность. Вопрос о том, как я со всем этим справлюсь, повисает в воздухе, хоть мы его и не озвучиваем. В ее глазах читается «да пошли они», а в моих – «не могу отрицать, что доля истины в их словах есть».

Ее плечи опускаются, и Келли делает шаг ко мне.

— Слушай, на тебя навалилось до хрена всего. Гребаный переломный момент, развилка на жизненном пути, ничто уже не будет прежним, — заметив, как я поднимаю бровь, она добавляет: — Ну да, литература никогда не была моим коньком. Я пытаюсь сказать, что тебе предстоит принять кучу решений, но все они никуда не денутся до завтра. Тебе нужно дать себе время просто оплакать их.

— Кажется, я все еще в шоке.

Мне нужно не просто горевать по двоюродной сестре, которая была мне практически родной, и по ее мужу – в голове беспрестанно крутятся слова адвоката: «Они хотели, чтобы вы стали опекуном детей».

О чем только думала Скай?

— А кто бы не был? Вот для этого у тебя и есть я. Пошли, — она протягивает руку. — Давай прокрадемся на кухню и опустошим тайник Скай со сладостями.

Очередное доказательство того, насколько мы со Скайлер разные. Она бы ни за что не завела заначку с конфетами.

— Исключено, нет у нее никакого тайника.

— Он есть у всех, — настаивает Келли, продолжая тянуть руку. — Просто ее тайник, возможно, чертовски сложно отыскать, но тебе повезло: нюх у меня как у ищейки.

Я беру ее за руку и еще раз обвожу взглядом комнату. Настоящая камера пыток.

— Ты ничего не найдешь.

Она берет меня под руку, отпирает и распахивает дверь.

— Вот и посмотрим. И не парься насчет тех, кто внизу. Идеальный отвлекающий маневр уже в пути.

— Келли, не думаю, что клоун будет уместен в такой день.

Она смеется, пока мы выходим в коридор, но смех резко обрывается при виде Монро, которая стоит возле спальни, прижимая к груди куклу. Какая беспечность с нашей стороны – пытаться шутить в день, когда трое сбитых с толку детей оплакивают родителей.

— Печенька проголодалась, — говорит племянница.

Протягиваю ей руку.

— А мы как раз собирались совершить набег на кухню. Пойдешь с нами?

Монро подходит, и ее крошечная ладошка прячется в моей.

Втроем мы спускаемся по лестнице, и как раз на четвертой ступеньке снизу Монро подпрыгивает и приземляется на третью, издав громкий скрип. Внутри все обрывается, когда все взгляды в гостиной устремляются на нас.

Ко мне тут же подбегает мать.

— Монро, золотце, мы тебя обыскались, — она бросает на меня выразительный взгляд, в котором так и читается: «Я же говорила, что тебе придется тяжелее, чем думаешь».

Ничего нового, она вечно во мне сомневается.

— Печенька проголодалась, — Монро утыкается мне в бок.

Я кладу руку ей на спину.

— Я позабочусь о ней.

Мать вздыхает и поджимает губы. Знаю, она переживает, да и вмешиваться, брать все под контроль в ее природе. Яблоко от яблони, как говорится. Но сегодня я пообещала себе не ломать голову над организационными вопросами. Правда, сказать это куда проще, чем сделать.

— Мы идем на поиски еды, — вмешивается Келли, как уже много раз делала, вставая между мной и матерью, и направляется в глубь дома.

— Еда прямо здесь, — мать указывает на фуршетный стол под гигантским телевизором, закрепленным на стене.

— Нам нужна другая, — Келли кладет ладонь ей на предплечье. — Мы скоро вернемся, Лил.

Мать кивает, но я спиной чувствую ее тяжелый взгляд.

Пока мы втроем шагаем к кухне, вежливо улыбаюсь и киваю всем подряд, стараясь заверить, что мы справимся. И я, и прижавшаяся шестилетка со своей куклой. Хотя сама сомневаюсь в этом не меньше остальных.

Свобода от чужих глаз уже в двух шагах, но тут открывается входная дверь. Какое-то шестое чувство заставляет меня обернуться. Яркий свет врывается в давящую темноту, хотя шторы раздвинуты настежь, и на пороге вырастает силуэт, очерченный сияющим ореолом.

— Наконец-то! Я думала, он до второго пришествия будет ехать, — ворчит Келли.