Я резко поворачиваю голову. Только не это. Даже едва различив высокий, широкоплечий мужской силуэт в строгом костюме, я уже знаю, кто там стоит.

— Хейс Карлайл? — Линкольн бросает йо-йо, подаренное отцом Патрика, и срывается с дивана, мчась к нему.

Сердце ухает куда-то в желудок.

— Ты позвала брата?

Разговоры обрываются на полуслове, и все внимание переключается на нового кэтчера «Чикаго Кольтс».

— Как и сказала – отвлекающий маневр, — Келли с улыбкой кивает и обнимает меня за плечи, увлекая на кухню. Вид донельзя самодовольный, но лишь потому, что она ничего не знает.

Внезапно мысли уже не заняты внезапной смертью. Пульс зашкаливает по совершенно иной причине – из-за единственного секрета, который скрывала от нее за все годы дружбы. Это было так давно, что половину времени я и сама не верю, что все случилось на самом деле.

Тайником с конфетами тут точно не обойтись. Сомневаюсь, что даже забитый до отказа торговый автомат со сладостями поможет пережить сегодняшний день.

Лейтон

Похоже, зря переживала. С самого приезда Хейс ни разу не попытался меня отыскать. Он и понятия не имеет, что я, словно заправский сталкер, наблюдаю из кухни, пережевывая черствое магазинное печенье, которое и близко не утоляет тягу к сладкому.

Ящика со сладостями здесь не нашлось. Хотя уверена: тот ящик, в котором Скайлер вечно хранила зарядные устройства, вполне можно приспособить под конфеты. Один-ноль в мою пользу.

Можно подумать, Хейс метит в мэры – так усердно он пожимает всем руки, не снимая чертовски обаятельной улыбки. Линкольн возбужденно крутится между ним и гостями, так и засыпая вопросами об игроках команды и о том, рад ли Хейс стать «Кольтс¹». Тот взъерошивает мальчишке волосы и кивает, терпеливо отвечая на каждый вопрос. Приятно видеть на лице малого хоть что-то, кроме растерянности и печали.

В кухню влетает Джулианна, прерывая слежку.

— Соус скоро испортится, — заявляет она. — Не хватало еще, чтобы похороны ассоциировались у людей с пищевым отравлением.

Скай бы в ярость пришла от того, что я позволила Джулианне командовать.

Я стискиваю зубы, проглатывая встречные колкости. Я далеко не ее поклонница. Она вечно лезла к Скай с непрошеными советами – от того, как вводить прикорм младенцам, до рассуждений о важности системы Монтессори. Черт, да я даже не уверена, что Áртур вообще любит жену. Очевидно же, что в их доме верховодит именно она.

— Думаю, нам нужно поговорить, — она выгребает соус из миски, и тот единым плотным комом шлепается в мусорное ведро.

— Позже.

Для человека, у которого все якобы под контролем, она на редкость непонятлива. Я повторила это уже раз десять.

Джулианна ставит миску в раковину и достает новую. Неужели уже выучила, где что лежит? Если не считать редких праздников и дней рождения, они почти не виделись. Патрик и Артур каждый год ездили вместе на рыбалку – чисто мужской компанией. По правде говоря, я была только рада, что не приходится часто делить Скайлер и Патрика с родней, поэтому лишних вопросов никогда не задавала.

— Мне нужно полить цветы, — направляюсь к выходу в сад, вновь ища уединения. Силы на исходе: больше не могу выносить этих людей и их полные скорби взгляды. Они смотрят так, будто это меня зарыли в одну могилу со Скайлер и Патриком. Но жизнь не кончена – мне еще нужно поднимать троих детей. Хотя за ту неделю, что они на моем попечении, стало очевидно: привычный уклад одиночки требует серьезной корректировки.

— Разве только что не прошел дождь? — спрашивает Джулианна.

— Да, но ты же знаешь, как Патрик дорожил садом. Не хотелось бы, чтобы он пришел в запустение, — я не даю возможности ввязаться в спор и открываю дверь на террасу, отчаянно надеясь, что та не пойдет следом.

Оказавшись снаружи, выдвигаю садовое кресло и с облегчением опускаюсь в него – ноги наконец-то расслабляются.

Солнце припекает кожу. Какая издевка со стороны матери-природы – подарить безупречный весенний денек именно сегодня. Не должно оно светить так ярко. Птицам полагалось бы оставаться на юге, а не заливаться трелями в соседних кронах. Цветам нельзя распускаться, а молодым листьям лениво разворачиваться на ветвях.

Я провожу пальцем под глазами, смахивая подступившие слезы, и мечтаю, чтобы сейчас была середина зимы – когда все вокруг холодное, мертвое и пустое.

Скайлер не заслужила уйти из этого мира так рано. Ей предстояло прожить целую жизнь, увидеть, как дети вырастают достойными людьми благодаря материнскому таланту.

За спиной скрипит дверь. Я выпрямляюсь, упираюсь ногами в доски настила и быстро вытираю щеки ладонями.

Огромная упаковка «Твикса» с глухим стуком падает на столик передо мной, следом отодвигается соседний стул, и в него грузно опускается гость. В нос бьет аромат мужского парфюма – узнаю его прежде, чем успеваю повернуть голову.

Покосившись, замечаю длинные, крепкие пальцы на подлокотнике. Рукава рубашки закатаны до локтей, обнажая жилистые, мускулистые предплечья.

Я подавляю внезапный прилив желания. Сейчас совсем не время сохнуть по Хейсу Карлайлу.

— Половина – моя доля за труды, — раздается низкий голос.

Я поворачиваюсь. Черт, он выглядит так же сногсшибательно, как и полгода назад. Хейс всегда был атлетом, но с последней встречи, кажется, стал еще мощнее. Сразу видно – в межсезонье из спортзала не вылезал.

— А я-то думала, это дар в знак соболезнования.

Хейс подается вперед, сгребает батончик со стола и с треском вскрывает обертку.

— Так и было, пока не пришлось развлекать толпу гостей. Не благодари, — он выталкивает из упаковки первые две палочки и протягивает мне.

— Цветы – это слишком банально? — спрашиваю, выталкивая из обертки один из батончиков.

Хейс забирает второй, а саму упаковку откладывает на стол. Затем протягивает шоколад мне, словно бокал шампанского и у нас есть повод для тоста. Я легонько чокаюсь батончиком о его, и наградой служит одна из тех улыбок, от которых земля уходит из-под ног.

— Никогда не понимал смысла цветов на похоронах, — он закидывает ноги на пустой стул перед собой, скрестив лодыжки. — С какой стати дарить скорбящему человеку нечто такое, что неизбежно завянет через неделю?

Хейс впивается зубами в шоколад и карамель, и мой взгляд невольно цепляется за это зрелище. Я пытаюсь отогнать воспоминание о том, как эти губы касались моих. В личном списке пяти худших решений в жизни та ночь уверенно борется за первое место.

— Думаю, цветы должны хоть немного украсить безрадостный день.

Хейс пренебрежительно фыркает, откусывая еще кусок.

— Надеюсь, когда умру и меня будут опускать в землю, люди не станут рассуждать о том, как чудесно смотрятся розы, рассыпанные по крышке гроба.

Я смеюсь и тут же испуганно прижимаю ладонь ко рту.

— Не делай так, — произносит он, отправляя в рот последний кусочек.

Я недоуменно морщусь.

— Как?

— Не притворяйся, будто смеяться – это постыдно.

— Но это же похороны.

— И что, теперь все чувства, кроме скорби, обязаны испариться? — он иронично выгибает бровь.

— Я была уверена, что тебя воспитывали в приличном обществе и учили манерам.

— Боишься, нагрянет похоронная полиция и арестует за то, что я заставил тебя рассмеяться? — он одаряет меня дерзкой усмешкой.

Я склоняю голову.

— Все такой же заносчивый, да?

— Если дело касается умения рассмешить того, чей день выдался паршивым, – то да.

Я молчу, не зная, что ответить. Чувство вины за смех никуда не делось: я ведь помню, что Скай больше никогда не засмеется.

— К тому же, будь я из «похоронной полиции», вряд ли бы здесь появился, — в его голосе проскальзывают резкие, колючие нотки.

— О чем ты?

Хейс пожимает плечами и с хрустом разминает шею, поворачивая голову из стороны в сторону.