— Ладно, только поспеши, — откликается тот. — Не хватало еще опоздать.

— Не опоздаю.

Они скрываются за дверьми судебного зала. Ко мне подходит Хейс: волосы чуть влажные, на нем строгие брюки и рубашка с закатанными по локоть рукавами. Он ослепительно хорош – впрочем, как и всегда.

— Что ты здесь делаешь? — голос звучит резче, чем хотелось бы: от неожиданности привычная броня дает трещину. Сердце замирает – и вовсе не от досады, а от отчаянного желания прильнуть к нему и просто замереть в объятиях. Но это сейчас исключено.

Хейс впивается в меня пристальным взглядом, от которого хочется поскорее отвернуться. Губы изгибаются ухмылке, означающей, что ему известно нечто, о чем я и не догадываюсь.

— А сама как думаешь? — в его вкрадчивом тоне сквозят насмешливые, но вместе с тем раздраженные нотки.

Ну прекрасно, значит, мы оба не в духе.

— Не знаю, — вру, понизив голос, хотя напряжение никуда не исчезло. Озираясь по сторонам, я нервно тереблю край жакета. В коридоре снуют люди, переговариваясь вполголоса и время от времени поглядывая в нашу сторону. Точнее – на Хейса.

— Тебе вовсе не обязательно здесь находиться, — стараюсь, чтобы голос звучал ровно. — Не нужно вечно мне помогать.

Насмешливая улыбка гаснет, а челюсти плотно сжимаются. Хейс делает шаг навстречу, сокращая расстояние между нами до тех пор, пока я не начинаю кожей чувствовать исходящий от него жар.

— Я здесь не для того, чтобы тебе помогать, Лейтон, — пугающая честность бьет наотмашь. — Я пришел, чтобы быть рядом.

На мгновение я застываю, лишившись дара речи. Сказанное им тяжелым грузом повисает в воздухе, и грудь сдавливает отчаянным напряжением.

— Келли разболтала? — в голосе сквозит раздражение. И злюсь я не только на него – за то, что превратил мысли в хаотичный комок эмоций, – но и на подругу. Она вечно лезет не в свое дело, и это кажется очередным предательством.

Хейс скрещивает руки на груди, не отводя взгляда.

— Ну, ей пришлось это сделать только потому, что ты промолчала, — в тоне нет обвинения, лишь голая констатация факта, от которой внутри все сжимается от вины.

— Тебя это не касается, — даже когда произношу эти слова, они кажутся пустыми. Я сжимаю ладони в кулаки, отчаянно пытаясь сохранить хотя бы видимость самообладания.

Хейс берет меня за руку – не грубо, но достаточно крепко, чтобы я не смогла вырваться, не устроив сцену, – и отводит от двери. Не успеваю опомниться, как оказываюсь прижатой спиной к холодной мраморной стене, а он вторгается в мое личное пространство. Воздух с шумом вырывается из легких, и я смотрю на Хейса широко раскрытыми глазами.

— Как ты можешь говорить, что меня это не касается? — тихо спрашивает он, понизив голос так, что слышу только я. В темных глазах что-то мелькает. Боль? Гнев? Но все исчезает быстрее, чем я успеваю понять. — Я проводил время с детьми. Они мне не безразличны, ясно? И у тебя нет права меня отталкивать только потому, что напугана, упряма или по какой там еще причине вбила себе в голову, что должна справляться со всем в одиночку, — он неопределенно машет рукой в мою сторону и тяжело, разочарованно вздыхает.

Я открываю рот, чтобы огрызнуться – сказать, что Хейс понятия не имеет, о чем говорит, – но он обрывает меня прежде, чем успеваю вымолвить хоть слово.

— Послушай, — произносит он, и голос становится мягче. Хейс смотрит на меня с такой искренностью, что ком в горле начинает давить сильнее. — Я приду тебя поддержать. И если для этого придется сидеть на последнем ряду, пока ты делаешь вид, что меня не существует, – так тому и быть, — уголки его губ вздрагивают в подобие улыбке. — Но заседание открытое, и я почти уверен, что войти может любой желающий. Так что да... я иду. И буду там, хочешь ты того или нет.

Я смотрю на Хейса целую вечность – по крайней мере, так кажется, хотя на деле проходит всего пара секунд. Его невероятное упрямство давит, и я бормочу себе под нос:

— Ладно.

Сдержанная улыбка расплывается в широкую. На этот раз в ней нет прежнего самодовольства – она мягче и куда искреннее. В груди щемит, и это чувство одновременно бесит и... и я не хочу давать ему волю.

— Ну и ну, — легко роняет он, возвращаясь к привычной дразнящей манере. Хейс отступает на шаг и отпускает мою руку. — С тобой очень «просто» совершать благородные поступки, в курсе?

Я закатываю глаза и не утруждаю себя ответом – да и что тут скажешь? Вместо этого бросаю взгляд на часы на дальней стене и вздрагиваю: до начала осталось всего две минуты.

— Лейтон, — Вив приоткрывает дверь в зал и заглядывает в коридор. В ее голосе звучат властные нотки.

Я медлю лишь мгновение, прежде чем выпрямиться и поправить жакет.

— Если ты и правда этого хочешь.

— Хочу, — Хейс пристраивается рядом, и мы входим в зал.

И по причинам, которые я не в силах объяснить... где-то в глубине души я рада, что Хейс здесь.

Стоит войти, как взгляды всех присутствующих устремляются на нас.

Я плетусь за Вив к своему месту как раз в тот момент, когда пристав объявляет:

— Всем встать! Суд идет. Председательствует достопочтенный судья Норткотт.

Напряжение нарастает. Все, наступает тот самый миг, который решит мою судьбу. Исходов может быть множество, но перед глазами стоят лишь те три пары глаз, что ждут меня дома.

Хейс

Я сижу на скамейке в зале суда вместе с семьей Лейтон, рядом с тетей Ирис, которая, насколько знаю, была мамой Скайлер. Единственное, что я о ней действительно помню – это то, что она пропадала на работе. И Скайлер вовсю этим пользовалась, закатывая вечеринки, пока матери не было дома. Но сейчас, судя по тому, что рассказывала моя мама, у Ирис ревматоидный артрит, и энергии поубавилось по сравнению с теми временами, когда она управляла собственной клининговой компанией, а по вечерам подрабатывала официанткой.

Ирис похлопывает меня по колену – единственная из всей троицы, кто проявил хоть какое-то радушие. Хотя сомневаюсь, что отец Лейтон вообще понимает, кто я такой.

— Мило с твоей стороны прийти поддержать Лейтон. У тебя сегодня была игра? — она бросает взгляд на мои влажные волосы, и я замечаю, что в ее глазах есть та мягкость, которой никогда не было у сестры.

— Только тренировка, но времени в обрез. Чуть было не пришел в футболке и трениках.

Она тихонько смеется.

— Стоило прийти в форме.

Судья прочищает горло и стучит молотком по столу, призывая всех к порядку.

— Прошу прощения, ваша беседа важнее того, ради чего мы собрались?

— Нет. Нет, простите, — отзывается Ирис. — Просто это Хейс Карлайл, знаете, кэтчер «Кольтс».

Ирис произносит это так, словно подобное служит оправданием. Мама убила бы меня, будь она здесь.

Взгляд судьи перемещается на меня. Уж лучше бы Ирис этого не говорила. Сегодня все внимание должно быть приковано к Лейтон, а не к тому, чем я зарабатываю на жизнь.

— Рад видеть вас в зале, — произносит судья Норткотт. — Удачи в сезоне. Думаю, у вас, парни, есть все шансы, — его тон абсолютно деловой. — А теперь вернемся к делу, чтобы я мог пойти на обед. Сначала я выслушаю вас, мисс Дюпон.

Адвокат Лейтон – дамочка с таким видом, будто заправляет «Бойцовским клубом» в подворотне, подходит к кафедре.

— Ваша честь, в завещании указано, что Лейтон Синклер назначается опекуном. Оба родителя, ныне покойные, внесли ее в документы и скрепили это подписями. Воля погибших заключалась в том, чтобы мисс Синклер стала опекуном детей, и мы просим суд исполнить ее.

Она передает завещание приставу, который относит его судье. Тот надевает очки для чтения и пробегает глазами по документу, перелистывая страницы.

— Что ж, здесь недвусмысленно указана Лейтон Синклер, — он обращается к адвокату противоположной стороны. — И ваши клиенты оспаривают это решение? Они хотят взять под опеку... — он снова заглядывает в бумаги. — Троих несовершеннолетних детей?