Я иду вниз, и нога приземляется прямиком на гребаную третью ступеньку снизу, которая предательски скрипит.

— Проклятье.

Сверху, с площадки, доносится звонкий смех Лейтон.

Хейс

— Ступенька скрипит с того самого дня, как они въехали. Тебе придется это запомнить.

Я цепляюсь за слова «придется запомнить» – значит, Лейтон допускает, что я еще появлюсь.

— Разве не они строили дом? — жду ее у подножия лестницы, глядя, как Лейтон перешагивает через третью ступеньку.

— Строили-то они, но скрипит с самого первого дня.

Мы стоим друг напротив друга.

— Устала? — спрашиваю, втайне надеясь на отрицательный ответ. Мне просто хочется побыть с Лейтон наедине хотя бы несколько минут.

— Это все равно что спрашивать марафонца об усталости на финише, — она берет паузу. — Конечно, я вымоталась, но когда дети ложатся спать, всегда открывается второе дыхание. Хочется урвать немного времени для себя. Обычно я завариваю чай, пью в тишине, а потом, может, смотрю какое-нибудь реалити-шоу.

— Я люблю чай и умею молчать как рыба, — я изображаю, будто застегиваю рот на замок.

Конечно, с детьми весело – много смеемся, и мне в радость проводить с ними время, – но я бы соврал, сказав, что не мечтал о моменте, когда мы останемся только вдвоем.

— Ну, в доме только ромашка и мята, — говорит она. — Так чего налить?

Я иду за Лейтон на кухню, мысленно ставя зачет за то, что она так легко согласилась.

— Давай ромашку. Мне определенно не помешает что-нибудь усыпляющее.

Она ставит чайник, тянется на цыпочках за коробкой чая, и футболка задирается, открывая моему взгляду полоску голой кожи на животе.

Руки так и чешутся коснуться ее бедер. Хочется прижать Лейтон к столешнице со спины, вжаться в поясницу... обхватить сзади и скользнуть ладонями под облегающую майку, чтобы почувствовать тяжесть ее груди в руках.

Черт.

Нужно взять это желание – или, скорее, жажду – под контроль.

— Рад, что вы с Лейк во всем разобрались, — произношу, заставляя себя перевести взгляд на календарь праздников, сплошь испещренный пометками.

— Ага, — Лейтон раскладывает пакетики по кружкам, порхая по кухне, а я не могу оторвать от нее глаз.

Почему я отпустил ее в ту ночь? Почему не потребовал объяснений после поцелуя, который был настолько... мать его, крышесносным?

У меня куча вопросов, но сейчас, учитывая обстоятельства, все они кажутся эгоистичными. Что заставило ее отстраниться? Почему сбежала? Даст ли мне хоть один шанс? Хочет ли она меня так же сильно, как я ее?

В ту ночь, когда мы поцеловались, готов поклясться – Лейтон сама этого хотела. Клянусь, мы оба вели игру под названием «я безумно тебя хочу, но не могу себе позволить». А может, для Лейтон все сводилось к простому любопытству: «Слабо подцепить старшего брата Келли?». Уверен, в эту игру ввязывались многие девчонки.

— Я не хочу, чтобы Лейк повторила мою судьбу.

От этого признания резко поднимаю голову, ругая себя за то, что позволил мыслям уйти совсем не в ту степь.

— Повторила твою?

— Да. Не хочу, чтобы она считала, будто обязана взваливать на себя ответственность. Не хочу, чтобы лишалась радостей только потому, что нужна дома – присматривать за младшими братом и сестрой.

— Ты за нее очень переживаешь, — я понимаю: эти страхи родом из собственного детства.

— Сидеть с детьми – это полбеды. Но я же знаю, как Лейк хочется на вечеринку, и было невыносимо отказывать. Мы привыкаем к новому графику. Я только-только вышла на работу и просто поверить не могу, насколько выматываюсь за смену. Раньше казалось, что я устаю... Какая же была наивная, — Лейтон достает из шкафчика мед. — Хочу, чтобы Лейк жила в удовольствие, как и положено в ее возрасте, — она замолкает, словно погрузившись в раздумья. — Мне было столько же, сколько ей сейчас, когда родители развелись. Мама вечно работала, так что ужин, как и вылизывание всего дома, чтобы ей не пришлось этого делать после смены, было на мне. Мама долго была сама не своя после... — Лейтон бросает на меня взгляд, и я киваю, припоминая, какой громкий скандал вызвал развод ее родителей.

Больше всего на свете хочется подойти и прижать Лейтон к себе, дать ту поддержку, в которой она сейчас, как мне кажется, нуждается, но заставляю себя не двигаться.

— Не знаю... — ее голос едва слышен. — Столько дерьма тогда случилось.

— Да уж.

— И так тошно от того, сколько внимания теперь приковано к Лейк. Она вечно будет девочкой, чьи родители трагически погибли. Клеймо на всю оставшуюся жизнь.

В горле встает болезненный ком: я вспоминаю, что на самой Лейтон когда-то стояло другое клеймо. Она была девчонкой, чьего отца застукали в кабинке школьного туалета прямо во время праздничного спектакля с мамашей одного из одноклассников.

— Не думаю, что ты в силах на это повлиять, — мягко произношу я.

Лейтон пожимает плечами, подходит с чайником и разливает кипяток по двум чашкам.

— Зато могу повлиять на то, что происходит сейчас. Мне казалось, я справляюсь, пока не вернулась на работу.

— А кто-нибудь поднимал вопрос, сможешь ли ты вообще дальше работать? Ну, Патрик и Скай оставили какие-то средства в помощь? — этот вопрос давно не дает покоя, ведь когда ты превращаешься из одинокой акушерки, живущей в квартире, в хозяйку дома с тремя детьми, расходы взлетают до небес. — Сможешь прожить на то, что они оставили?

— Пока что я ничего не получаю – нужно уладить вопрос с опекой. Но на время процесса дом и прочие расходы оплачиваются из наследства.

Мне, должно быть, послышалось. Я-то думал, опека достанется ей. Что Лейтон уже ее получила.

Я морщусь.

— Что значит «вопрос с опекой»?

— Мне пришлось подать в суд прошение. Если объявится кто-то еще, они могут оспорить право – заявить, что я не гожусь в матери, – и тогда процесс затянется еще сильнее.

Есть шанс, что детей не отдадут? После всего, что Лейтон сделала, после всех жертв – их могут забрать? Просто передать кому-то, кто выглядит предпочтительнее на бумаге? Злость бьется в груди, точно разъяренный бык, низко опустивший голову, его рога скребут изнутри по грудине.

— Бред какой-то. Кто станет возражать? — спрашиваю я.

— Может, и никто. Но если такие найдутся – Артур, брат Патрика... и его жена, например, – все усложнится. Они давно пытаются завести детей, и Джулианна вполне может увидеть в этом шанс получить готовую семью в один миг.

Та пергидрольная блондинка под Марту Стюарт, что была на похоронах.

— Что ж, надеюсь, они видят, какая у тебя связь с детьми.

— Да, я тоже. В общем, как только все прояснится, содержание дома и остальное будет выплачиваться из наследственного имущества. А пока текущие расходы покрыты. Но тебе стоит хорошенько подумать, прежде чем заводить семью. Это дорогое удовольствие, — Лейтон невесело усмехается и вздыхает. — Что бы ни случилось, даже если появится возможность не работать, я все равно хочу. Я люблю свое дело. Просто не уверена, что сейчас потяну и то, и другое.

Я смотрю на нее, затем подхожу и забираю обе кружки с чаем, чтобы мы могли пройти в гостиную.

— Не знаю, как быть, — тихо говорит она. — Странно. Я всегда была решительной, точно знала, чего хочу. А теперь – нет.

Разве это не означает, что Лейтон была уверена в побеге после поцелуя? Не слишком обнадеживает.

Она качает головой.

— Ладно, давай просто выпьем чаю, а потом иди домой и ложись спать – тебе это необходимо. Вымотался, должно быть.

Какая-то часть меня рвется все исправить – стереть боль из ее глаз, разгладить морщинки на лице и снять напряжение с застывших плеч. Но Лейтон не из тех, кто позволяет мужчине вломиться в свою жизнь и решать проблемы. Да и я далеко не тот человек, который мог бы взять на себя эту роль. Профессия не позволяет стать тем, кто ей нужен.

Даже сейчас, когда сидим на диване и между нами лишь крошечный зазор, я только и думаю о том, как отчаянно хочу его сократить. Хочу забрать чай, поставить на столик, а потом прижать ее к подушкам всей тяжестью своего тела. Хочу стянуть пижамные штаны, уткнуться лицом ей между ног и вылизать до беспамятства.