Лейтон отпивает воды из бутылки.

— Но разве ты не вошел в сборную штата?

Я киваю.

— В выпускном классе, когда Линден уже ушел на пенсию. Но слова о том, что из меня ничего не выйдет, намертво засели в голове. А потом, когда после колледжа попал в низшую лигу, меня и вовсе отдали в довесок при обмене другого игрока, — пожимаю плечами, вспоминая, как сомневался в себе и собственной ценности. Думал, вообще никогда не выйду на профессиональное поле. — В нашей профессии хватает взлетов и падений.

— Но ты выстоял. Тебя обожает столько фанатов, Хейс. Ты доказал, что Линден ошибался. Добился своего.

Я смеюсь, и смех звучит до омерзения фальшиво.

— Я никогда не брал «Золотую Перчатку». За всю карьеру не получил ни одной серьезной награды. Да, играю стабильно и ровно, если не считать прошлый год, но я – расходный материал. Поэтому «Кольтс» и подписали меня всего на сезон. Просто тянут время, пока не подвернется какой-нибудь молодой и дерзкий кэтчер, и тогда я вылечу.

— Это не так, — возражает она. — Им повезло, что ты есть.

Я вскрываю пачку «Твикса» и достаю одну палочку.

— Короче, я был в бешенстве: выдал лучший год в лиге, а «Золотую Перчатку» все равно отдали другому. Я всегда верил: если пахать до седьмого пота, награда придет, но в моем случае это не сработало. И тогда решил, что насрать. Я уже вовсю уходил в штопор, когда на выездную игру внезапно приехали отец с матерью, — я протягиваю упаковку. — Извини, в следующий раз затарюсь «Твиксами» и для тебя.

Лейтон улыбается – так, будто просит не пытаться отшутиться, – но одну палочку все же берет.

— То, что они приехали на выезд не в Чикаго, сразу меня насторожило. Но Келли с ними не было, и я подумал: будь что-то совсем плохое, она бы тоже примчалась.

Помню, как хотел написать Келли из раздевалки перед ужином, который перевернул всю мою жизнь. Но решил, что раз я старший, родители сначала все расскажут мне, чтобы помог сестре с этим справиться. Оказалось, я узнал последним.

— Ни отец, ни мать ни слова не сказали о матче и о том, как паршиво я играл. Наверное, это была худшая игра в сезоне. Мы пошли в ресторан, и там они огорошили: мама прошла плановое обследование, и у нее что-то нашли. УЗИ и биопсия подтвердили опасения врачей – рак.

У Лейтон вырывается короткий, сдавленный звук.

— На руках уже был график химии. Они знали, какие шаги предпримет врач, и подробно объяснили, что будет происходить дальше. Каких результатов надеются достичь. А я должен был сопровождать их на приемах.

— Они все понимали, — Лейтон поворачивается ко мне и берет за руку. Она ведет большим пальцем по моему указательному, и от мимолетного касания веет таким теплом, какого я давно не чувствовал.

— Поначалу я был просто в шоке. Ни слова не сказал... только извинился, оставил салфетку на стуле, ушел прямиком в ванную и там разрыдался.

Глаза щиплет, но я загоняю слезы поглубже, не желая вспоминать, как зашел отец и крепко, до боли, сжал меня в объятиях. Его слезы пропитывали белую шелковую рубашку, и мы оба цепенели от ужаса, что можем ее потерять.

— А после этого стало совершенно плевать на результативность, на все эти страйки и победы. Я просто хотел быть здесь, в Чикаго, рядом с ней. Держать за руку во время процедур, смешить, чтобы хоть как-то отвлечь от яда, который вливали ей в кровь. Но мама и слушать не хотела. Сказала, что для нее нет большей радости, чем смотреть, как я играю – она ведь знала, как я люблю бейсбол. И я остался. Но в итоге умудрился запороть и это.

Лейтон бросается ко мне, обвивая руками шею. В ладони хрустит пластиковая бутылка, а пачка «Трикси» вжимается в ребра.

— Она любит тебя. Ты никогда ее не разочаровывал, — шепчет она на ухо.

И как раз в тот миг, когда кажется, что я больше не сдержусь, Лейтон отстраняется и смотрит мне прямо в глаза.

— Ты замечательный сын, отличный брат и великолепный игрок.

Ее слова значат для меня очень много, но не уверен, что готов в них поверить.

— Просто не хочу, чтобы ты думала, будто тот человек, которым я был в прошлом году – это настоящий я. Это не так. То была самая дерьмовая, самая изломанная версия.

Лейтон откидывается назад, и едва она возвращается на место, мне тут же начинает не хватать тепла.

— Спасибо, что доверился. Знаю, это непросто, но я никогда не считала тебя подонком. Я видела, что ты проходишь через худшую главу в своей жизни и просто не справляешься.

— Я тусовался, чтобы забыться, но девушек было не так уж много. Куда меньше, чем ты, наверное, думаешь.

Я замечаю, как Лейтон едва заметно напрягается.

— Зачем рассказываешь? Это твое дело, не мое.

— Мне важно, что ты думаешь. Хотел прояснить, что тогда творилось в голове. Хотя ты ведь сбежала от того поцелуя, решив, что я причиню боль... так что, возможно, это уже тогда что-то говорило о моей репутации.

Лейтон встает и отходит на несколько кресел в сторону, обхватив себя руками. Она пристально смотрит на поле, и очевидно, что ее что-то гложет. Только я понятия не имею, что именно.

Наконец она поворачивается ко мне.

— Есть кое-что, чего ты не знаешь о той ночи.

Лейтон

Желудок скручивает при мысли о том, что предстоит рассказать Хейсу правду, но я должна быть честна.

— Чего я не знаю? — он выпрямляется в кресле, позабыв про лакрицу, попкорн и воду.

— Я плохой человек.

Он фыркает.

— Очень в этом сомневаюсь, Лейтон. Ты самый милый человек из всех, кого я знаю.

Я несколько секунд молча смотрю на него.

— Спасибо, что поделился этим со мной. В прошлом году я лишь со стороны наблюдала за тем, через что проходила твоя семья. Старалась поддерживать Келли и я иногда, в обеденный перерыв, навещали твою маму в больнице во время процедур. Не обязательно было все это рассказывать, чтобы я поняла: ты уже не тот парень, каким был год назад. Я знаю, насколько вы близки и как тяжело тебе пришлось. И понимала тебя... — я качаю головой, подбирая слова, — до определенной степени, но мне жаль, что у тебя не было кого-то, на кого мог бы опереться.

Меня, в частности, но не будем об этом.

— Тебе не нужно было переживать о том, что я подумаю, но, наверное, так даже лучше. Что-то вроде очищения перед тем, как вступим в фальшивые отношения. Это нас сблизит. Именно поэтому я хочу довериться тебе...

Его брови ползут вверх.

— Я не такой уж хороший человек, Хейс. Когда сбежала от тебя в ту ночь после поцелуя, это было не потому, что я боялась, что ты причинишь мне боль. Честно говоря, в тот момент даже не успела об этом подумать, хотя, скорее всего, пришла бы именно к такому выводу.

— Нож вонзился и повернулся.

Я сокращаю разделяющее нас расстояние и сажусь в кресло рядом.

— Не надо. Дело во мне. В смысле, у меня вообще-то есть целый список... — я отмахиваюсь. — Забудь... В ту ночь на вечеринке у меня... эм... у меня был парень.

Он смотрит на меня абсолютно пустым взглядом. Настолько, что я машу рукой у него перед лицом.

Хейс моргает.

— Я просто в шоке. Ты поцеловала меня, когда у тебя был парень?

Я крепко зажмуриваюсь.

— Да. Боже, когда ты произносишь это вслух, чувствую себя так, словно давишь пальцем прямо на синяк чувства вины.

— Просто... все эти годы я думал, что дело во мне. Что был пьянее, чем казалось, или что я паршиво целуюсь. Ну, в последнее я не особо верил, но вот если бы был в стельку и сам этого не понимал – это еще имело бы смысл... — теперь уже он начинает тараторить, и почему-то это кажется невероятно милым.

Я просто выложу все как есть. Чтобы между нами больше ничего не стояло. Никаких секретов.

— Я тогда встречалась с Колином, и он уже изменил мне перед первым курсом, но я простила его, потому что формально мы расстались на пару часов. В общем, мы пообещали друг другу все наладить...