— И ты использовала меня, чтобы отомстить ему?

— Нет! — я чуть ли не кричу и оглядываюсь по сторонам, но мы, разумеется, одни. — Я поцеловала тебя, потому что хотела. Но после поцелуя...

— После того потрясающего поцелуя, ты хочешь сказать?

Я закатываю глаза.

— После того потрясающего поцелуя – или, скорее, во время него – меня вдруг словно током ударило, и я почувствовала себя такой грязной и отвратительной.

— Этот разговор – просто бальзам на самооценку. Расскажи еще, как омерзительно ты себя чувствовала, когда мои губы касались твоих, — с непроницаемым лицом произносит Хейс.

Я не выдерживаю и хихикаю.

— Я была как отец, — качаю головой, ненавидя то чувство, которое вызывают эти слова, — поступила с человеком так же, как отец поступил с мамой. И хотя мне все безумно понравилось... в общем, поэтому я и сбежала.

— Пожалуйста, не стесняйся и продолжай рассказывать о том, как сильно тебе понравился поцелуй, — теперь на его лице играет самодовольная ухмылка.

Клянусь, стоит закрыть глаза и прокрутить это в памяти, и я все еще чувствую его губы на своих.

— Было такое чувство, словно я увидела ту свою сторону, о существовании которой даже не подозревала, — говорю я. — Я столько лет клялась себе, что никогда не поступлю так с другим человеком. Никогда. Особенно после того, как увидела, к чему это привело маму. И меня.

Он запрокидывает голову, наконец осознав причину моего побега.

— Я поддалась искушению. И приняла паршивое решение, которое могло ранить многих. Келли, Колина и тебя, хотя Келли говорила, что в тот вечер ты довольно быстро нашел мне замену.

Он склоняет голову набок и внимательно смотрит на меня, нахмурившись.

— Что?

— На следующее утро Келли пришла домой и сказала, что была в бешенстве, потому что видела, как ты целуешься с какой-то девчонкой, и извинилась за то, что ты меня бросил.

Его брови взлетают вверх.

— И у этой девчонки случайно не было золотисто-рыжих волос?

Я качаю головой.

— Нет, — я прищуриваюсь. — Она была блондинкой. Потому что ты целовался с двумя, а я золотисто-рыжая.

Я не виню его за то, что Хейс быстро переключился после моего ухода, но слышать об этом все равно больно.

— То есть, Келли видела, как я целуюсь с кем-то светловолосым в темной комнате под мигающий стробоскоп? — он берет ведерко с попкорном и откидывается в кресле с таким видом, словно сейчас начнется кино.

— Ты намекаешь, что она видела нас с тобой?

— Ну, учитывая, что после того, как ты сбежала, я пытался тебя найти, а потом просто сидел у костра, то да. В ту ночь мои губы не касались губ других девчонок.

— Ох... — и как это раньше в голову не пришло? Я-то думала, Келли была на втором этаже с тем звездным питчером, которого только-только задрафтовали. — Ты уверен?

Он кивает.

— Я был не настолько пьян, Лейтон.

— Правда? А я все эти годы думала, что ты просто нашел мне замену.

— А я все эти годы гадал, что заставило тебя сбежать. Ты могла бы остаться, мы бы все обсудили и прояснили. Может быть, сейчас были бы вместе.

— Это было бы слишком зрелое решение для девчонки моего возраста, которая только что поцеловала старшего брата лучшей подруги, — улыбаюсь, не в силах представить себя тогда такой рассудительной.

— Наверное, — он пожимает плечами.

Мы оба сидим, глядя на поле, погруженные в свои мысли.

— Я должна сказать еще кое-что, — хочу выложить все как есть. Быть той взрослой версией себя, которой следовало тогда. Может, правда направит нас на верный путь, и мы оба поймем, что нет будущего, независимо от того, тянет нас друг к другу или нет. — Я не могу быть причиной твоих провалов в этом сезоне.

Он хмурится.

— С чего бы вдруг?

Я поворачиваюсь к нему. Хейс расслабленно откинулся в кресле, всем видом показывая, что его ничто не волнует. Кажется, признание не произвело никакого впечатления.

— Потому что ты оказался втянут во все мои проблемы. Собираешься притворяться моим парнем, чтобы могла получить опеку, а это значит, что все твое свободное время будет уходить на меня. А ведь ты наверняка мог бы потратить его на тренировки или на что угодно, лишь бы заполучить эту «Золотую Перчатку».

Хейс качает головой.

— Экстренные новости: у профессиональных спортсменов тоже есть жизнь. У них есть жены, дети, семьи. Да, во время сезона все сложнее, но это не значит, что подобное совершенно невозможно.

Мои плечи поникают.

— Я знаю, но...

— Послушай, — он опускает ноги на пол, отставляет попкорн и берет мои руки в свои. — Мы пройдем через это вместе. Не переживай за меня. Пока что я в любом случае далеко впереди того, где был в прошлом году. И для меня важно помочь тебе. Я не знаю почему, просто хочу, чтобы дети достались тебе. Если копнуть глубже, то, наверное, это потому, что в прошлом году, когда мама нуждалась во мне больше всего, меня не было рядом. А я хочу, чтобы ты была рядом с детьми, когда они нуждаются в этом больше всего. А может, дело в другом. Но тебе нужно кое-что знать.

— Начинает казаться, что нам стоит скинуться на личного психотерапевта.

Он сжимает мои руки.

— Понимаю, что сейчас совсем не подходящее время и все такое, но мне жаль тебе это говорить... ты мне нравишься, Лейтон.

Мои руки безвольно повисают в его ладонях. Я совсем не так представляла себе признание. Извиняется, словно в этом есть что-то ужасное.

— Но я буду уважать твои желания.

Мои желания?

Ах да, чтобы между нами ничего не было. На меня свалилось слишком много всего, и мы оба не в том положении, чтобы что-то начинать.

— О... ну да... спасибо, — пытаюсь подыграть, хотя отчаянно хочется наплевать на все эти держания за ручки и перейти прямо к поцелуям.

— Я буду держать дистанцию, пока ты сама не скажешь «да».

Подумал бы он обо мне хуже, если бы сказала «да»? Да, потому что Хейсу нужно выиграть «Золотую Перчатку», а мне получить опеку. И если мы попробуем что-то начать и облажаемся, жизни обоих перевернутся с ног на голову.

Во мне бушует ураган эмоций, и разобраться в них почти невозможно. Я безумно счастлива, что нравлюсь Хейсу, но в то же время меня разрывает от разочарования, потому что это ничего не меняет.

— Мне пора, — я встаю, высвобождая руки.

К счастью, он не возражает.

— Я тебя провожу.

Вот и все, полагаю. Хейс признается, что я ему нравлюсь и что он готов начать отношения, как только дам добро, а я снова просто сбегаю.

— Можно я кое-что спрошу, перед тем как ты уйдешь? — произносит Хейс, когда мы доходим до барной стойки на крыше. В голосе звучит боль.

— Эм, конечно.

— Можно тебя обнять? — его робкая и трогательная улыбка не оставляет выбора. Я бы ни за что не смогла отказать. — Сама знаешь, терапия и все такое. Я чувствую себя уязвимым, а объятия вырабатывают окситоцин, — он широко раскидывает руки.

— Это очень плохая идея, — бормочу я, но все равно шагаю в его объятия.

Хейс обхватывает меня за талию, плотно прижимая к себе. У него широкая и твердая грудь, но держит меня так, словно я – самый ценный плюшевый медведь, которого он только что выиграл на ярмарке.

Хейс опускает подбородок и зарывается носом в мои волосы. Ощущения просто головокружительные и нереальные. Я годами избегала Хейса, а теперь он обнимает меня так, словно понимает все те испытания, с которыми пришлось столкнуться. Я не знаю, повторится ли это когда-нибудь снова, поэтому пытаюсь запомнить чувство. Его запах. Но если когда-нибудь надеюсь выбросить его из головы, то не могу позволить этому продолжаться. Поэтому пытаюсь отстраниться, но он сжимает меня только крепче.

— Двадцать секунд, — его дыхание согревает шею.

— Какая конкретная цифра, — шепчу я, полностью поглощенная дурманящим коконом.

— Погугли, — шепчет он в ответ. — Именно столько нужно, чтобы окситоцин начал действовать.

Пальцы успокаивающе поглаживают меня вдоль позвоночника. Ритм настолько гипнотический, что я еще глубже растворяюсь в его объятиях. Хейс зарывается лицом в мою шею, вдыхая и выдыхая, словно пытается успокоиться, но не выходит. Потому что, когда моя рука проскальзывает между нами и ложится ему на грудь, чувствую, что сердце колотится как сумасшедшее.