— Последний вопрос, — подает голос пиарщик из угла зала.

Слава богам, я уже мечтаю поскорее свалить.

Поднимается какая-то журналистка, кажется, раньше я ее не видел. Совершенно незнакомое лицо.

— Хейс, ходят слухи, что ваша недавняя ударная серия на бите как-то связана с благополучием на личном фронте. Однако после трех поражений подряд не кажется ли вам, что фокус внимания несколько... сместился?

— Твою мать, — бормочет Фостер.

Мне-то поначалу показалось, что вопрос ведет к чему-то дельному, пока под занавес она не сделала резкий разворот на сто восемьдесят градусов.

— Полагаю, моя игра никак не зависит от девушки – за исключением тех случаев, когда я играю блестяще, разумеется, — и я подмигиваю для пущего эффекта.

Зал взрывается смехом, но журналистка продолжает стоять – кажется, ее это ни капли не впечатлило.

— Многие считают, что отношения в разгар сезона могут стать помехой. Что вы на это ответите? — не унимается она.

— Ничего. Те, кто строит подобные догадки, никогда не бывали в моей шкуре.

В зале воцаряется тяжелая тишина, а она все стоит. Какого черта женщине от меня нужно?

— Самый-самый последний вопрос, — повторяет пиарщик.

Я глубоко вдыхаю.

— Разумеется, — она улыбается. — И снова к Хейсу.

— Кто бы сомневался, — бросаю я, стараясь не выдать глухого раздражения.

Кое-кто в зале негромко посмеивается.

— Вы всегда казались человеком довольно закрытым, Хейс. Что заставило выставить отношения на всеобщее обозрение?

— Думаю, тут все просто. Когда любишь человека, хочется, чтобы об этом знал весь мир.

Наконец-то она садится.

Пиарщик выходит вперед, вскинув руки, пока репортеры наперебой выкрикивают новые вопросы, мы вчетвером поднимаемся со своих мест.

— Рипли сейчас подойдет.

Мы выходим из конференц-зала и нос к носу сталкиваемся с менеджером. На руках он держит девчушку лет шести, а рядом стоит блондинка.

— Ну, как все прошло? — Рипли передает малышку стоящей рядом женщине.

— Лучший момент в жизни, — язвит Истон. — А это ваша благоверная? — он протягивает руку женщине, которая на вид куда ближе к нам по возрасту, чем к менеджеру.

Рипли одаряет его тяжелым бесстрастным взглядом.

— Это мои дочь и внучка.

Фостер усмехается. Я бросаю на него вопросительный взгляд.

Фостер хлопает Деккера по плечу.

— Привет, Пенелопа, — бросает он и направляется дальше по коридору.

— Фостер. Деккер. Вечно я натыкаюсь на братьев Дэвис, — в ее голосе сквозит неприкрытая язвительность.

Я смотрю на Истона, надеясь понять, что вообще происходит, но тот выглядит не менее ошарашенным.

Из конференц-зала высовывается парень из пресс-службы.

— Они готовы, ждут вас.

— Идем, Хейсел, побудешь моим громоотводом, — Рипли забирает малышку из рук Пенелопы.

— Деда! — хохочет она, когда тот принимается щекотать живот.

— Пап, — Пенелопа переводит взгляд с отца на Деккера и обратно. — Нельзя просто прикрываться ребенком, чтобы отвлечь от себя огонь, — она заходит вслед за отцом и дочерью в зал для пресс-конференций.

Едва дверь закрывается, мы с Истоном разом оборачиваемся к Деккеру.

— Ты знаешь дочь тренера? — спрашивает Истон.

— Было дело, сто лет назад, — буркает Деккер и стремительно уходит прочь по коридору.

Мы с Истоном на мгновение замираем, переглядываясь. Кажется, ситуация становится все интереснее.

— Такое чувство, что я тебя совсем не знаю, — ворчит Истон, припустив следом за Деккером. — Что это за дружба такая, если ты даже не обмолвился, что знаком с дочерью нового тренера?

Я усмехаюсь, мельком глянув на часы в раздевалке. Черт, пора поторапливаться.

Мы заходим внутрь, хватаем вещи и покидаем стадион. До жилого корпуса рукой подать. Сейчас скинем барахло и двинем к Лейк на день рождения.

По пути домой мы с Истоном понемногу отходим от паршивой игры, но вот между Фостером и Деккером тучи только сгущаются. Напряжение в воздухе такое, что хоть ножом режь.

— Что, Пенелопа так вскружила тебе голову, что даже ловушку опустить не смог? — подкалывает брата Фостер, когда мы уже почти доходим до здания.

— Слушай, у всех бывают неудачные дни, — пытаюсь я сгладить углы.

— Да пошел ты. Сам допустил уок. Этот ран на твоей совести, — Деккер тычет в брата пальцем, и, судя по лицу Фостера, тот готов этот палец сломать.

— К тому же мяч отскочил коряво, я сам видел, — вставляет пять копеек Истон.

— Все это не важно. Мы ничего не показали на бите, и вина лежит на каждом, — роняю в надежде, что это хоть немного остудит пыл.

Деккер замирает и резко разворачивается к Фостеру.

— Вечно у тебя все кругом виноваты. Зачем вообще сюда приперся?

По ухмылке Фостера ясно: сейчас ляпнет лишнего.

— Слишком жирный куш, чтобы отказываться, братец. Хотя тебе не понять – мы все-таки в разных весовых категориях, если глянуть зарплатную ведомость.

— Твою мать, это уже лишнее, — вставляет Истон.

С самого появления Фостера в команде наметился раскол: Истон с Деккером по одну сторону, мы с Фостером – по другую.

— Все нормально, Истон. Что правда, то правда, и в этом наше главное отличие. Мне не нужны миллионы, чтобы знать себе цену, — Деккер делает шаг к Фостеру.

Они одного роста, и оба сейчас того и гляди начнут метать молнии.

— Ты все тот же игрок, который пасует перед собственными нервами. Вечно одни сплошные чувства, — Фостер сокрушенно качает головой.

— Уж лучше так, чем быть бесчувственной скотиной, — парирует Деккер.

Они сталкиваются грудь в грудь.

Мы с Истоном переглядываемся и тут же вклиниваемся между ними, пока дело не дошло до мордобоя.

— Эй, мы на людях! — осаживает их Истон. — Болельщики еще не разошлись.

— Мы одна команда, — я буквально ввинчиваюсь между ними. — Нравится или нет, но вы играете за один клуб.

В кармане вибрирует телефон. Понимая, что и так безнадежно опаздываю, я выуживаю его и замечаю на экране имя Лейтон.

— Черт, парни. Пора закругляться.

Только собираюсь запихнуть его обратно, как меня сбивают с ног, и телефон вылетает из рук.

— Господи! Да твою же мать! — орет Истон. — Хейс!

Я вскакиваю и вижу, как Деккер с Фостером вовсю мутузят друг друга на асфальте. Вцепившись в Фостера, я оттаскиваю его от брата, а Деккер тем временем неуклюже поднимается на ноги.

— Хорош уже собачиться, — отрезает Истон. Теперь уже и он в ярости.

— Я еду на вечеринку один. И видеть вас, придурков, там не желаю. Сходите к чертову мозгоправу и утрясите терки, пока они окончательно не разложили команду, — я шарю глазами по земле, но телефона нигде нет. — Куда, к лешему, делась трубка?

— Хейс, глянь... — Истон кивает в сторону ливневой решетки.

— Черт! — кричу в небо, понимая, что телефон канул в небытие.

— Ты мне нос сломал, — хрипит Фостер. Кровь вовсю заливает рубашку.

Просто блеск.

Лейтон

День рождения подошел к концу, а от Хейса ни слова. С каждой прошедшей минутой тревога возрастала в геометрической прогрессии.

Лейк в комнате. Мама забрала Линкольна и Монро к тете Ирис, которая предложила оставить их у себя на ночь. Разумеется, мама не могла уйти, не бросив на прощание: «Я не удивлена, что он тебя разочаровал, Лейтон. Мужчины всегда так делают. Когда же ты усвоишь урок?»

Мы с Келли как раз убираемся, когда слышу, как в замке поворачивается ключ. Перестаю сгребать серпантин в мусорный пакет. Келли отрывается от кучи подарков для Лейк и переводит взгляд на меня. Я бросаю пакет и выбегаю в прихожую.

В дом заходит Хейс, и глаза умоляют о прощении еще до того, как он успевает открыть рот. Меня накрывает волна облегчения. Позади стоит Фостер, его рубашка перепачкана кровью.

— Мне жаль, — произносит Хейс. — Все уже закончилось? — он смотрит на наполовину съеденный торт на кухонном столе и кучу воздушных шаров в гостиной.