Где-то на краю сознания понимаю, что я как маленькая девочка рыдаю перед совершенно незнакомым человеком, но ничего не могу с собой поделать.

Перед глазами мелькает калейдоскоп кошмара:

… Марк, прижимающий Дарью к стене, его рука на ее бедре…

… Красная помада на его губах сегодня, когда он нависал над ней на диване…

… Его циничные слова: “Не в пися в писю — не считается”…

Телефон в кармане пиджака жжет кожу. Тот самый телефон, где спрятан снимок — немой свидетель моего унижения. Год лжи. Год наивной веры. Год, когда я спала с врагом, целовала предателя, верила в сказку, которую он разбил вдребезги своим презрительным “ты не святая”.

Слезы текут ручьями, смешиваясь с тушью. Горло сдавило комом, поэтому я задыхаюсь между рыданиями.

— Пошли, — голос Эраста Натановича прорывается сквозь пелену, захватившую мой разум.

Начальник наклоняется ко мне. Его сильные руки хватают меня под плечи и поднимают на ноги, как тряпичную куклу. Я не сопротивляюсь. Сил нет больше совсем. Пошатываясь, мир плывет.

Эраст Натанович отталкивает мой чемодан ногой — тот откатывается и глухо стукается о стену прихожей, « а потом разворачивает меня и заводит обратно в квартиру. В это логово предательства. В место, где каждый уголок кричит о Марке. О его ложных ласках, пустых обещаниях, о том, как я была слепа.

— Сиди здесь! — приказывает начальник, усаживая меня на модульный диван — тот самый, где мы с Марком смотрели кино, целовались, строили планы. Теперь он пахнет изменой и ложью. Сидеть на нем противно, но выбора нет… как и сил.

Откидываюсь на спинку, поднимаю ноги в туфлях на сидушку, обнимаю колени и зарываюсь в них лицом. Боль, которую я сдерживала часами, обрушивается лавиной. Она заполняет каждую клеточку моего тела, жжет изнутри, душит. Это не просто рыдания рвутся — это вопль разорванной души. Я трясусь, икаю, не могу вдохнуть полной грудью. Картины измены стоят перед глазами ярче реальности: его пальцы в ее волосах, ее нога вокруг его талии, их слившиеся тени на фотографии… также вижу их на диване и слышу его холодные, циничные глаза сегодня.

“Зачем женился?” — стучит в висках. — “Чтобы мучить? Чтобы растоптать?”

Сквозь шум собственных рыданий слышу грохот посуды на кухне, шум воды, тяжелые шаги.

Внезапно на плечо ложится чья-то рука. Вздрагиваю, подрываюсь с места, но тут же падаю обратно, когда Эраст Натанович ладонью с силой прижимает меня к дивану.

— Пей, — сует мне в лицо стакан с водой.

Эраст Натанович смотрит на меня с такой непреклонной строгостью, что я безвольно открываю рот. Он подносит стакан к моим губам. Вода холодная, обжигающе чистая, и я пью ее мелкими, жадными глотками, пока стакан не опустеет.

— Спасибо, — выдыхаю хрипло.

Начальник ставит стакан на журнальный столик и садится рядом. Диван слегка прогибается под его весом.

— Я так понимаю, вы не отравились, — спрашивает он низко, без усмешки.

— Отравилась… — шепчу я, глядя на свои колени. — Любовью.

— И что это значит?

Молчу. Как рассказать этому суровому, чужому мужчине про грязь, предательство и разбитое сердце? Про то, что муж, которого я боготворила, только что заявил, что создаст “правила”, которые дадут ему карт бланш для будущих измен?

— Если хотите сохранить за собой работу, — голос Эраста Натановича становится жестче, — сейчас же все расскажите.

Эти слова срабатывают, как пусковой крючок! Это последняя капля!

— Хватит мною манипулировать! — вскакиваю на ноги, слезы снова брызжут из глаз. — Почему все сегодня это со мной делают?! Марк, Даша, а теперь вы?!— размахиваю руками, задыхаясь от ярости и горя. — Хотите увольняйте! Мне все равно! — резко разворачиваюсь на каблуках, чтобы уйти… уйти куда угодно.

Но не успеваю сделать и шага. Начальник быстро хватает меня за запястье и резко дергает на себя.

Теряю равновесие и падаю… прямо на него. Мои ладони упираются в широкую, твердую грудь под дорогой тканью пиджака. Чувствую тепло тела Эраста Натановича, слышу ровный стук сердца. Запах дорогого древесного парфюма с едва уловимыми нотами табака и чего-то надежного, мужского бьет в нос.

Это тепло, эта неожиданная опора… они ломают последние барьеры. Самоконтроль рушится окончательно. Я обвиваю руками его шею, прижимаюсь лицом к плечу мужчины и рыдаю, как никогда раньше. Слезы льются рекой, пропитывая ткань пиджака, содрогания сотрясают все мое тело.

— Тихо, тише, — голос начальника звучит прямо у моего уха… звучит неожиданно мягко. Он одной рукой крепко держит меня за талию, прижимая к себе, другой — тяжело похлопывает по спине. — Все будет хорошо. Прости, я не хотел тобой манипулировать.

Его слова, его крепкие объятия… Они не успокаивают, а наоборот, дают разрешение на моей боли выйти из своего укрытия. Я плачу все сильнее, вцепившись в Эраста Натановича, как утопающий цепляется за соломинку. Мужчина не отталкивает, не пытается успокоить насильно. Просто держит. Позволяет выплакаться. И в этом молчаливом принятии есть что-то невероятно целительное. Я начинаю успокаиваться. Дыхание выравнивается, рыдания сменяются тихими всхлипами. Голова становится тяжелой, а веки опускаются.

И вот, когда кажется, что худшее позади, когда я почти перестаю дрожать, за моей спиной раздается ледяной, знакомый до боли голос:

— Смотрю, у тебя самой рыльце в пушку, а строила из себя мисс невинность, пока обвиняла меня в измене.

Глава 9

Марк.

Этот голос, знакомый до каждой интонации, пронзает меня, как ледяной кинжал. Все внутри сжимается в болезненный ком. Сердце останавливается, а потом резко и бешено начинает колотиться, пытаясь вырваться из груди.

“Он не должен быть здесь! Он в ресторане с Дарьей!” — мысль мечется в панике, охватывающей меня.

Но реальность жестока и неоспорима. Это Марк, я в этом уверена. Стоит здесь. Видит меня в объятиях другого мужчины. Тепло, исходившее от Эраста Натановича, его крепкие руки, которые секунду назад были единственной опорой в рушащемся мире, теперь кажутся ловушкой. Мне не хочется поворачиваться. Не хочется отпускать эту иллюзию защиты. Не хочется встречаться с тем презрением, которое сейчас наверняка читается в глазах мужа.

Прятаться за чужой спиной? Нет. Я не такая. Даже сейчас, когда каждая клетка кричит о боли и унижении, не могу себе позволить возволить свою ответственность на чужие плечи.

Даю себе только одно мгновение слабости. Глубоко, судорожно вдыхаю, впиваясь пальцами в дорогую ткань пиджака Натановича, чувствуя под ладонью твердый мышечный рельеф его плеча. Аромат, исходящий от Эраста Натановича, — древесина, табак, что-то неуловимо надежное, — смешивается с соленым вкусом моих слез на губах. Еще одно мгновение… и я заставляю себя оторваться отм ужчины. Медленно, словно скованная невидимыми цепями, поворачиваюсь на диване.

Да. Это он.

Марк Сергеевич Радионов. Мой муж. Прислонился спиной к дверному косяку в прихожей, засунув руки глубоко в карманы дорогих брюк. На Марке тот же серый костюм, что и был сегодня в офисе, но галстук снят, верхняя пуговица рубашки расстегнута.

Лицо моего почти бывшего мужа, обычно сдержанное с маской юриста, сейчас искажено таким чистым, леденящим душу отвращением, что мне становится физически плохо. Марк смотрит на нас: на меня, прижавшуюся к Натановичу, на руку начальника, все еще лежащую у меня на талии, — как на что-то мерзкое, недостойное, как на кучу мусора перед ним. Столько брезгливости я еще не видела в его глазах. Никогда. Даже когда застала его с Дарьей.

Воздух сжимает горло. Дышать становится невозможно. Кажется, вот-вот рухну в обморок или меня вырвет от этой немой ненависти, направленной на меня. Хочется крикнуть, объяснить, исчезнуть, раствориться в воздухе. Но вместо этого из глубины растерзанной души поднимается что-то другое. Холодное. Острое. Мстительное.

Хочешь презирать, Марк? Хочешь видеть во мне шлюху?