В Томмене многие жили в кампусе — ученики приезжали со всей страны и даже из Европы.

А я жил в получасе отсюда, поэтому был «дневной бродягой».

Как и большинство моих друзей.

Я знал, что Шэннон тоже из Баллилагина, но никогда раньше ее не видел.

Город не маленький, но достаточно компактный, чтобы мы могли пересечься — но, похоже, не пересеклись. Или все же пересекались, но я ее просто не запомнил.

Я был плох с лицами. Никогда не смотрел достаточно долго, чтобы запомнить. И не хотел. У меня и так было достаточно людей, которых нужно помнить. Добавлять к этому еще и чужие лица — пустая трата усилий.

До сегодняшнего дня.

Проблемная.

Так ее назвала Ди.

Но разве не все подростки немного поломанные и «проблемные» время от времени?

Я так погрузился в мысли, что не заметил ни звонка через сорок пять минут, ни потока учеников, рассаживающихся по машинам вокруг.

Только когда пассажирская дверь распахнулась, я дернулся обратно в реальность.

— Здоров, — бросил Гибси, плюхаясь на сиденье рядом. — Вижу, ты все еще придерживаешься стиля «полубомж в машине», — добавил он, отодвигая ногой какой-то бардак. Закинув сумку назад, он поморщился: — Да тут воняет, как в сортире, чувак.

— Можешь и пешком пойти дышать свежим воздухом, — проворчал я, протирая глаза. Да, я был настолько вымотан.

— Расслабься, — фыркнул Гибси и усмехнулся: — Не заводись так.

— Очень смешно, придурок, — буркнул я и автоматически прикрыл пах рукой. — Вот теперь точно можешь идти пешком.

— На вот, — он шлепнул на мои колени папку кремового цвета, — не заставляй меня ходить после того, как я тебе это достал.

Я уставился на папку. — Что «это» ?

— Подарочек, — сказал Гибси, поправляя козырек.

— Домашка? Ого, спасибо, блин, огромное.

— Это личное дело той самой Шэннон, — уточнил он, закатывая рукава. — Уверен, что твоя зацикленная башка как раз его искала.

Ну чтоб меня.

По телу прошел странный рывок возбуждения — и волнения — когда я посмотрел на папку.

Мой лучший друг знал меня слишком хорошо.

— Когда ты не вернулся на урок после тренировки, я решил, что ты торчишь тут, дуешься или сохнешь по ней, — он пожал плечами. — Или как там назвать то, что ты творил в раздевалке.

— Я не дуюсь.

Он фыркнул.

— Я не дуюсь, придурок, — огрызнулся я. — И не сохну. Ничего подобного. Я просто…

— Теряешь голову? — подсказал Гибси с хищной ухмылкой. — Забей. Со всеми бывает.

— С чего бы я терял голову? — рявкнул я. — Я ничего не…

— Ладно-ладно, — поднял он руки, но по голосу было ясно — ни капли он не извиняется. — Значит, ошибся. Дай папку, я отнесу назад.

Он потянулся к ней, но я выхватил. — Чего? Нет!

Гибси расхохотался, дальше уже ничего не говоря.

Ухмылка сказала все.

— Как ты уговорил Ди отдать это? — сменил я тему.

— А как ты думаешь?

Меня передернуло. — Иисус…

— Да не все так плохо, — самодовольно сказал Гибси. — Дама сосет как пылесос, а риск быть пойманным только добавляет остроты.

Я поднял руку. — Мне это знать не нужно.

Он хмыкнул: — Ты и так знал.

— Да, — тяжело вздохнул я. — Но слышать повторно — точно не хотелось.

— Блин, — пробормотал он, оттягивая ворот рубашки, чтобы рассмотреть шею в зеркальце. — Всегда по шее.

Не удовлетворившись, он повернул зеркало заднего вида и простонал.

— Видишь, какие жертвы я ради тебя приношу? — сказал он.

Я увидел фиолетовый засос на его шее.

— Надеюсь, там внутри будет что-то стоящее, — проворчал он.

Я открыл папку — первая страница заставила меня нахмуриться.

— Ты читал? — спросил я.

— Нет.

— Почему?

— Потому, — ответил он, копаясь в кармане. — Не мое дело. — Он вытащил пачку сигарет и зажигалку. — Я бешусь без никотина. — Вышел из машины, наклонился обратно и добавил: — Оргазмы на меня так действуют. — И хлопнул дверью.

Покачав головой, я снова взглянул на папку — и погрузился в чтение.

Страница за страницей — отчеты, инциденты, показания. Аккуратно напечатанные строки, фиксирующие каждый ужас, через который прошла Шэннон в своей старой школе.

Их было много. Очень много.

Четырнадцать страниц формата A4.

С обеих сторон.

Через несколько страниц я увидел ее оценки — от стабильной «С» в начале первого года до «D» и «E» к концу второго.

Прикреплены заметки учителей: мягкая, старательная, прилежная.

Заметки мне были не нужны. Все и так стало ясно на первой странице.

Она была жертвой травли.

Ей отрезали хвостик в первом классе. В тринадцать.

Наказание — неделя отстранения.

Неделя отдыха, блин, за то, что срезали девочке волосы.

Девчонки.

Да они же гады конченные.

И кто после этого ожидает, что она сможет нормально учиться в таком аду?

Что не так с этими людьми?

Что за башкой у учителей?

О чем думали ее родители, оставляя ее там еще два года?

Чем дальше я читал, тем сильнее мутило.

Инцидент на физкультуре — кровотечение из носа.

Рвота в туалете.

Инцидент в столярке — клеевой пистолет.

Проблема после уроков — девочки из третьего класса.

Снова рвота.

Проблема до уроков — девочки из четвертого класса.

Отказ ехать на ночной «тимбилдинг». Да они издеваются?

Бесконечные эпизоды рвоты.

Направление к школьному психологу.

Старший брат подал четвертую жалобу.

Старший брат должен был найти взрослых девчонок и заставить их выбить всю дурь из этих тварей.

Граффити в туалете.

Нападение на школьном дворе — брат отстранен.

Наверное, сам разобрался.

Учителя фиксировали ее одиночество.

Серьезное избиение тремя старшеклассницами — вызвана полиция.

Неудивительно.

Брат отстранен снова — за вмешательство.

Отчислена из школы по просьбе матери.

Наконец-то.

Запрос документов от директора колледжа Томмена.

Слово «ужас» не передавало и половины того, что я чувствовал.

«Злюсь» — тоже мимо.

Отвращение. Шок. Ярость — вот что во мне кипело.

Господи, это читалось как досье на жертву домашнего насилия.

Не удивительно, что ее мать сегодня сорвалась.

На ее месте я бы сделал куда больше.

И теперь мне было еще противнее от того, что я сам причинил ей боль.

Кто вообще творил такое?

Что это за чудовища?

— Ну? — голос Гибси вырвал меня из мыслей, когда он снова сел в машину, пропахший сигаретами. — Нашел, что хотел?

— Да, — выдохнул я, возвращая ему папку и заводя двигатель. — Нашел.

Он вопросительно посмотрел. — И?

Я уставился на дорогу. — И что?

— Ты злишься.

— Все нормально. — Мне нужно было что-то сделать: бить штангу, бегать, что угодно, лишь бы выпустить бурю, копившуюся внутри.

— Ты уверен?

— Да. — Резко выехав с парковки, я переключил вторую, потом третью скорость, проигнорировав знак «Осторожно, дети».

Иногда мы тренировались в моем гараже, но сейчас тридцатиминутная поездка до городского зала была как раз тем, что мне нужно.

Да, я перешел черту — нарушил ее личное пространство. Но не жалел.

Черт, я ведь чувствовал, что она уязвима.

То чувство, что накрыло меня сегодня?

Эта боль в ее глазах?

Она была настоящей. Реальной. Я узнал ее. И теперь мог что-то сделать.

Я мог предотвратить повторение всего этого.

И больше этого не будет.

Не при мне.

ГЛАВА 6

Пробужденные гормоны

Шэннон

У меня было сотрясение средней тяжести, из-за которого меня оставили в больнице на ночь для наблюдения, а потом освободили от школы на всю неделю.

Честно говоря, я бы предпочла либо остаться в больнице на все это время, либо сразу вернуться в школу, потому что провести неделю дома под надзором отца — это какая-то особая форма пытки, которой никому не пожелаешь.

Чудом я пережила эту неделю, запершись у себя в комнате днем и ночью, старательно избегая отца и его бурных смен настроения, словно чумы.