— Лучше отвезу тебя домой, — наконец сказал я, заводя двигатель.

— Конечно, — ответила она все с той же улыбкой.

Мне пришлось отвернуться.

Еще один взгляд — и конец.

Свали от нее, пока не сделал что-нибудь тупое, вроде того, чтобы потерять голову. И сердце, — нашептывал мозг, пока я выезжал на дорогу.

Слишком поздно, мудила, — ответило сердце.

— Или… — услышал я собственный голос, поддаваясь безумной потребности оставить ее рядом.

Шэннон повернулась ко мне:

— Или?

Не делай этого, Джонни.

Не ставь себя в искушение.

— Мы можем сходить на фильм? — предложил я и понял, что погиб, как только слова сорвались с губ.

— Ф-фильм? — выдохнула она.

О, Иисус.

Я неуверенно кивнул:

— Если хочешь?

— В кинотеатре? — спросила она, краснея.

Я пожал плечами:

— Или у меня дома.

Ты, тупой ублюдок.

— Я… я не… я не совсем… — она запнулась, заправляя волосы за уши, прежде чем добавить: — Мне как бы… нельзя идти.

— Тебе нельзя идти куда? — спросил я, чувствуя, как разочарование тяжелым комом оседает в животе.

— Эмм… никуда? — беспомощно пожала она плечами. — Мои родители… ну, они слегка… слишком защищают.

Понимаю.

Будь я на их месте, сам бы оберегал ее, учитывая, что произошло с Шэннон в прежней школе.

Черт, я уже сейчас ее оберегал.

— Но я хочу, — добавила она, робко улыбнувшись мне. — Я бы с удовольствием сходила, если ты тоже хочешь?

Ну, блин.

Чертовы яйца.

И что мне теперь делать?

Моя мать дома, так что этот вариант отпадал.

Заставляя себя сосредоточиться на дороге перед собой, а не на девушке рядом, я включил поворотник и выехал на развязку в сторону города.

— Тогда кино, — ответил я как можно более непринужденно, хотя внутри у меня все пылало.

ГЛАВА 28

Вместо родителей

Шэннон

Всю субботу я нянчила моего младшего брата Шона — как обычно бывало, когда бабушка уезжала в Бера к тетушке Элис и ее семье, а мама работала.

Разница в эти выходные была в том, что наш отец исчез, а мать пропала.

Я знала, что надвигается буря.

Мое чутье никогда не ошибалось.

После того как Джонни вчера высадил меня у дома, разгорелась яростная ссора, и отец избил меня до полусмерти — в основном из-за той дурацкой газетной вырезки, которую он все не мог забыть. Мама стащила его с меня, за что получила пощечину. Она велела ему уйти и не возвращаться.

Отец загрузил в семейную машину все, что у него было, назвал нас с мамой стаей шлюх и умчался, пьяный в стельку.

Через час мама выбежала из дома с дорожной сумкой, села в такси — и больше ее никто не видел.

Было обычным делом, что наша мать уходила после ссоры.

Но чтобы она не вернулась — такое бывало редко.

Я знала, что она вернется.

Вопрос только — когда.

И я знала, что вернется отец.

Мне не стало легче от того, что он вчера уехал.

Он уходил уже не в первый раз.

И бил меня до полусмерти тоже не впервые.

Рано или поздно он снова объявится — пообещает рай, а принесет ад.

Ничего не изменится.

Никогда не менялось.

Тайг, Олли и Шон могли верить, что он ушел навсегда, но Джоуи и я знали лучше.

Раз родителей не было, ответственность за младших братьев легла на нас с Джоуи.

Когда утром не было ни малейшего знака жизни от наших родителей, Джоуи пожертвовал своей тренировкой с командой Корка, чтобы отвезти Тайга и Олли на футбольный блиц-турнир, где оба должны были играть.

Мне остался Шон, который провел почти весь день, надрываясь от крика по маме.

Это был кошмар.

Бесчисленные звонки матери так и остались без ответа, и я перестала пытаться до нее дозвониться.

Принявшись за бесконечный список дел, что еженедельно ложился на меня, я вычистила дом с ног до головы, протерла плинтусы и сменила все постельные принадлежности.

К восьми вечера в субботу я сделала четыре стирки, приготовила братьям и обед, и ужин, искупала и уложила Шона, и вычистила дом до блеска.

Конечно, это не продержалось.

Как только мальчишки вломились в дом, беспорядок и хаос начались заново.

Балансируя миской с какао-шариками в одной руке и бутылкой молока в другой, я плечом толкнула дверь гостиной и вошла.

— Вот, держи, Шон.

Поставив миску и поильник на журнальный столик перед братишкой, я взъерошила его кудрявые светлые волосы и выпрямилась, потягиваясь.

— Съешь все перед сном, — добавила я, облегченно вздохнув, когда мышцы спины хрустнули, возвращаясь на место.

Боль была такая, что мне сложно было идти ровно.

— Я хочу к маме, — ответил Шон, надувшись над своей кашей. — Мамы нет.

— Мама на работе, Шон, — повторила я ту же фразу, что говорила уже раз пятьдесят. Стараясь быть терпеливой, добавила: — Она скоро придет, — и поспешила выйти из комнаты, пока он не успел спросить «когда».

Ответа у меня не было, и я ненавидела врать ему.

Правда была в том, что я не знала, когда мама вернется.

Сутулив плечи, я побрела на кухню и подошла к чайнику.

Мне нужен был чай.

Много чая.

ГЛАВА 29

Куртка для флирта

Джонни

Моя тренировка в академии в субботу прошла как свинец вниз по трубе.

Я был слаб, и это было заметно на поле.

Меня вызвали в тренерский кабинет в середине утра, где мне устроили то, что я мог бы смело назвать ебучей Испанской Инквизицией от тренера Деннихи.

Потом меня отправили прямо к доктору команды на еще один осмотр, а после — к Дженис, физиотерапевту.

Как и предсказывал тренер, я провалил и тест на физическую готовность, и медосмотр.

Больной и подавленный, я получил строгую лекцию о вреде сокрытия боли, после чего меня отправили домой с новым чертовым рецептом и официальным письмом о том, что я временно освобожден от всех тренировок и обязанностей академии до следующего тестирования через три недели.

Если я провалю следующий круг тестов — меня снова положат под нож, и я вылечу из игры еще на четыре-шесть недель.

Это значило, что раньше начала или середины мая я поле не увижу.

Это значило, что я потеряю свой шанс.

Не было никакого способа восстановиться до игровой формы за две-четыре недели, чтобы попасть в состав U20.

Так что да, можно смело сказать: я по-королевски облажался.

Единственным утешением было то, что я все еще мог участвовать в легких тренировках со школьной и клубной командами — тут уж ничто не могло меня остановить. Но и надеяться на это особо не приходилось.

Особенно учитывая, что оба моих тренера — в Баллилагинском регбийном клубе и в Томмене — получат копию того же письма.

Шансов получить игровое время в клубе теперь почти не было.

Тренер Малкахи не посадит меня на лавку — не может себе позволить — но это все школьная фигня.

Злость от того, что меня вычеркнули из ближайших юношеских игр, кипела во мне к моменту, когда я вернулся домой этим днем — к счастью, в пустой дом.

Мам уехала в Дублин провести выходные с отцом, так что ближайшие пару дней мне не грозил родительский допрос.

Мне хотелось реветь — я не стал бы, но черт возьми хотелось.

Мне нужно было продолжать работать через боль.

Мне не стоило соглашаться на эту гребаную операцию.

Если бы не она, у меня был бы шанс попасть в старт для европейской кампании U20 в июне.

Переход из U18 в U20 — огромный шаг, и я шел по правильной траектории.

Теперь — нет.

Если я не соберу себя, я никому не буду нужен.

Кому нужен сломанный игрок?

Оставшуюся часть дня я провел в домашнем зале, загоняя тело до изнеможения, отчаянно пытаясь заглушить то тошнотворное чувство отчаяния, которое грозило поглотить меня.

Это последнее поражение стало вишенкой на торте года из ада.

Честно говоря, я жалел, что вернулся в школу после рождественских каникул.