ГЛАВА 18

Переступая грани и угасшие мечты

Джонни

Я был в ярости всю дорогу домой, едва мог сосредоточиться на дороге из-за злости.

Когда я наконец въехал во двор, все мое тело вибрировало от раздражения.

Она ушла от меня.

Я звал ее, а она просто ушла.

Я не привык к тому, что меня игнорируют или отталкивают, и это вовсе не было проявлением моей неуверенности.

Это была правда.

Прикосновение к ней было ошибкой.

Сделать это снова — ошибкой, которую я не мог позволить себе повторить.

Ей было пятнадцать лет.

Что, черт возьми, со мной было не так?

И это было ужасно, когда у нас были только пара разговоров, а теперь, после почти двух часов в машине с ней, я был в полном замешательстве.

Когда она задавала вопросы, они были глубже, чем обычная чепуха, которую мне обычно задают.

Это сбивало меня с толку.

Я не мог ее прочитать.

Я не мог понять, о чем она думает.

Она жила в одном из муниципальных кварталов города, в большом районе, который постоянно подвергался рейдам из-за наркотиков и был под прицелом полиции, и это заставляло меня тревожиться.

Как, черт возьми, кто-то вроде нее мог вырасти в таком месте?

Когда я остановился на своем обычном месте во дворе, настроение мое было мрачным, а раздражение зашкаливало.

Выключив двигатель, я сидел несколько минут, глядя в лобовое стекло, стараясь взять под контроль отвратительное чувство отчаяния, бурлящее внутри.

Опустив голову на руки, я схватил волосы и просто дернул их.

Сегодня я усвоил ценный урок: никогда не спрашивать девушку, о чем она думает, если ты не готов получить сильный удар по своему эго.

"Думаю, ты отрицаешь процесс своего выздоровления и знаю, что тебе больно. Думаю, ты играешь опасную игру со своим телом. И думаю, если бы твои врачи знали, насколько тебе на самом деле больно, они ни за что не разрешили бы тебе играть."

Ее слова преследовали меня.

Наверное, потому что она была права.

Черт возьми, как я ненавидел, что она права насчет моего тела.

Я был упрям, поэтому так болезненно реагировал, когда она раскусила мою чушь.

Но Шэннон меня не знала.

Она не имела ни малейшего представления о том, какое давление я испытываю.

Никто этого не понимал.

И уж точно не она.

И я абсолютно не хромал!

Боже мой!

Раздосадованный тем, что дал девушке столько места в своих мыслях, я быстро оттолкнул ее и сосредоточился на том, чтобы думать о ничем.

Когда я достаточно успокоился, я вышел из машины и захлопнул дверь, но тут же пожалел об этом, когда раздались громкие лаем крики.

Автоматические фонари во дворе включились, и я увидел двух золотистых ретриверов, мчащихся по газону, за ними медленнее следовал старый черный лабрадор.

— Извините, девчонки, — позвал я, и злость потихоньку улетучилась при виде собак. — Не хотел вас будить.

Засунув ключи в карман, я почесал Бонни и Капкейк за ушами, прежде чем направиться к старой лабрадорше.

Ей почти пятнадцать лет, шерсть вокруг глаз, носа и подбородка поседела. Она стала медлительной и скованной, но для меня она всегда была щенком и навсегда останется лучшим подарком на день рождения, который когда-либо получил трехлетний мальчик.

Сьюки забралась ко мне на руки, а потом опустилась мне на ногу, так радостно виляя хвостом, что спина дрожала.

— Привет, красавица, — опустившись на колени, я обнял ее. — Как моя девочка?

Она наградила меня облизыванием лица и попыткой подать лапу, несмотря на артрит.

Прижимая ее мордочку к своим рукам, я чесал ей уши и прижимал нос к ее носу. — Я скучал, да, скучал.

Боже, как я любил эту собаку.

Она была моей малышкой.

Мне было все равно, что говорили ребята или как они смеялись над ее именем.

Сьюки была моей, верной до последнего, и я обожал ее без меры.

Хорошо, что она не могла говорить, ведь старая девчонка знала обо мне больше, чем кто-либо другой на этой планете. Эти большие коричневые глаза всегда трогали меня, а маленькая седая бородка вокруг рта дергала сердце.

Я не понимал, как люди могут причинять боль животным, особенно собакам.

Они слишком хороши для нас.

Люди не заслуживают той любви и верности, которые дарят собаки.

Я любил собак.

Я доверял им.

В чем-то есть магия в том, как собака смотрит на тебя: ей все равно, знаменит ты или бездомный.

Главное, как ты обращаешься с ней. И как только она выбирает тебя своим человеком, у тебя на всю жизнь появляется верный друг.

Я не думал, что люди способны на такую заботу и преданность.

Бонни и Капкейк, расстроенные тем, что я не обращаю на них внимания, громко скулили и прыгали мне на спину.

Если бы не было так холодно и если бы я не был так устал, я бы пробежался с ними по газону, чтобы их утомить, но сил стоять на ногах едва хватало, поэтому я решил воздержаться.

Я уделил время всем трем, поглаживая их по животу, и особенно еще раз почесал уши Сьюки, прежде чем подняться и пойти внутрь.

Чемодан у задней двери подсказал мне, что мама дома.

Если бы я не увидел чемодан, я бы понял это по запаху тушеного мяса, доносящемуся из кухни.

Следуя за ароматом, я прошел через прачечную на кухню.

Там стояла мама у плиты.

Она стояла ко мне спиной, в одном из этих костюмов для работы, волосы собраны в красивый зажим — и выглядела как дома.

При виде ее с плеч упал груз.

Мама работала в лондонской модной компании, постоянно в разъездах, и я скучал по ней эти три недели, пока ее не было.

Не осознавал, насколько сильно, пока не увидел ее.

— Джонни! — закричала она, обернувшись с деревянной ложкой в руках. — Ты дома!

Она бросила ложку на стол, вытерла руки фартуком и ринулась ко мне. — Иди сюда, дай обниму тебя.

Я шагнул к ней на короткое объятие, которое растянулось на тридцать секунд.

— Мама, — я засмеялся, освобождаясь от ее «смертельного объятия». — Я все еще здесь, расслабься.

— Я так скучала, — она отступила, наблюдая за мной материнским взглядом. — Черт, ты вырос еще на фут.

— За три недели? — я поднял бровь.

— Не будь умником, — ответила она с мрачной улыбкой.

— Я всегда умный, — подмигнул я, поцеловав ее в щеку, и направился к тушеному мясу. — Умираю от голода.

— Ты вообще ел?

— Конечно.

— Как следует?

— Всегда.

— А как школа?

— Школа есть школа.

Она не спрашивала про регби. Всегда вопросы о школе, друзьях, домашке, моем дне и, боже, о моих чувствах.

Но никогда про регби.

Мама просто хотела, чтобы я знал, что заботится обо мне полностью, а не только о моем увлечении.

— А Джерард? — мама называла Гибси по имени. — Как он?

— Как всегда, — я зачерпнул себе тарелку. — Папа уже вернулся из Дублина?

Отец был адвокатом, довольно известным, и часто ездил между Корком и Дублином. Все зависело от клиента и серьезности дела.

— Он вернется не раньше середины марта, — сказала мама, присаживаясь напротив меня. — Я сегодня утром была в Дублине, пообедала с ним и потом поехала домой.

— Зачем ты это сделала? — я спросил, между кусками тушеного мяса. — Могла бы задержаться там пару дней.

— А как ты думаешь? — мама оперлась локтями на стол и улыбнулась. — Потому что я хотела увидеть своего малыша.

Я закатил глаза. — Я не малыш, мама.

— Ты всегда мой малыш, — ответила она. — И всегда будешь. Даже если вырастешь до двух метров семьдесят. Ты все равно мой Джонни.

Черт.

Что тут скажешь женщине такой?

Я оставил ложку, поднял тарелку ко рту и допил до последней капли, прежде чем поставить ее и с облегчением вздохнуть.

Никто не готовил так, как мама.

Не шефы в академии и не рестораны на вынос.

Она родила меня и знала, что мне нужно прямо сейчас.

— Вижу, твои манеры не улучшились, — мама фыркнула, делая строгое лицо.