Я была просто в ужасе, и еда в школе не лезла в горло. А когда меня действительно тошнило — а это происходило часто — это был прямой результат чудовищного уровня стресса. К тому же я была маленькая, худощавая, недоразвитая — что только усиливало их убеждение.

Когда мне исполнилось пятнадцать и месячные все еще не начинались, мама записала меня к врачу. После анализов и осмотров он уверил нас, что я здорова, и что позднее развитие — вполне нормальное явление.

С тех пор прошел почти год, и кроме одного нерегулярного цикла летом, длившегося меньше половины дня, настоящих месячных так и не было.

Честно говоря, я уже смирилась: мое тело не собиралось работать как у «нормальной девочки».

Доктор также посоветовал маме пересмотреть мою школьную ситуацию, предположив, что стресс может быть причиной задержки.

Но после бурного спора меня все равно отправили обратно в школу — туда, где меня продолжали мучать.

Их жестокость варьировалась от оскорблений и слухов до приклеивания мне на спину прокладок — и до откровенных нападений.

Однажды на уроке труда несколько девочек, сидевших сзади, отрезали мне кухонными ножницами прядь хвоста и размахивали ею, как трофеем.

Все смеялись, и, думаю, в тот момент я ненавидела смеющихся больше, чем тех, кто это сделал.

В другой раз на физкультуре те же девочки сфотографировали меня в нижнем белье на телефон и разослали по всему городу. Директор быстро вмешался и отстранил владелицу телефона, но не раньше, чем фото увидела половина школы и хорошенько надо мной посмеялась.

Я помню, как плакала тогда — не перед ними, конечно, — а в туалете. Закрывшись в кабинке, я всерьез думала покончить со всем этим. Принять горсть таблеток — и чтобы все, наконец, закончилось.

Жизнь была сплошным разочарованием, и тогда я больше не хотела в ней участвовать.

Я не сделала этого только потому, что была слишком трусливой.

Я боялась, что все пройдет неудачно — и мне придется жить дальше.

Я была в полном дерьме.

Брат Джоуи говорил, что они травят меня, потому что я красивая, и называл моих мучительниц завистливыми сучками. Он уверял, что я красавица, и велел гордиться этим.

Сказать легче, чем сделать — да и в свое «красивое» мне верилось плохо.

Многие из этих девчонок травили меня еще с детского сада.

Сомневаюсь, что дело было во внешности тогда.

Я просто была… неприятной им.

И сколько бы Джоуи ни старался меня защитить, он не понимал, какой была моя школьная жизнь.

Он был полной моей противоположностью.

Где я была маленькой — он был высоким. У меня были синие глаза — у него зеленые. Я — темная, он — светлый. Его кожа всегда золотистая, загорелая — я бледная. Он громкий и общительный, я — тихая и замкнутая.

Но главное отличие: Джоуи обожала вся БМШ, — государственная школа, где мы оба учились.

Конечно, попадание в молодежную сборную Корка по херлингу только укрепило его популярность, но даже без спорта он был классным.

И как классный парень, он пытался защищать меня от всех, но одному это было не под силу.

У нас с ним был старший брат, Даррен, и три младших — Тайг, Олли и Шон. Но с Дарреном мы не разговаривали с тех пор, как он ушел из дома пять лет назад после очередной грандиозной ссоры с отцом. Тайг и Олли учились еще в начальной, а Шону было всего три — из них защитники были так себе.

В такие дни я особенно скучала по старшему брату.

Даррену было двадцать три — он был на семь лет старше меня. Большой и бесстрашный, он был идеальным старшим братом для любой девчонки.

С детства я боготворила землю, по которой он ходил; бегала за ним и его друзьями, таскалась повсюду. Он всегда меня защищал, брал вину на себя, когда я делала что-то не так.

Это было нелегко для него, и, будучи намного младше, я тогда не понимала всей глубины его борьбы. Мама и папа встречались всего пару месяцев, когда она забеременела Дарреном в пятнадцать лет.

Клейменный как «внебрачный ублюдок» — ведь он родился вне брака в католической Ирландии 1980-х, — мой брат с самого начала жил тяжелой жизнью. А после его одиннадцати все стало еще хуже.

Как и Джоуи, Даррен был феноменальным харлером, и, как и меня, отец его ненавидел. Он всегда находил, к чему придраться: к его волосам или почерку, к игре на поле или к выбору партнера.

Даррен был геем, и наш отец не мог с этим смириться.

Он обвинял ориентацию моего брата в каком-то давнем инциденте, и никакие слова не могли донести до него, что ориентация — не выбор.

Даррен родился геем, так же как Джоуи родился гетеро, а я — пустой.

Он был тем, кто он есть, и сердце разрывалось от того, что его не принимали в собственном доме.

Жить с гомофобным отцом было для моего брата пыткой.

Я ненавидела отца за это — сильнее, чем за все остальные ужасные вещи, которые он творил годами.

Нет ничего отвратительнее, чем нетерпимость и открытая дискриминация собственного ребенка.

Когда Даррен взял паузу в херлинге, чтобы сосредоточиться на выпускных экзаменах, отец взбесился. Месяцы жарких споров и физических стычек закончились грандиозным скандалом: Даррен собрал вещи, хлопнул дверью — и больше не вернулся.

С тех пор прошло пять лет, и, кроме ежегодной рождественской открытки по почте, никто из нас не слышал от него ни слова.

У нас даже не было его номера или адреса.

Он будто исчез.

После этого все давление, которое отец оказывал на Даррена, легло на младших мальчиков — тех, кого он считал «нормальными сыновьями».

Если отец был не в пабе или у букмекеров, он таскал мальчиков по тренировкам и матчам.

Все его внимание — только им.

Я ему была бесполезна: девчонка, да еще и никчемная.

Я не была хороша в спорте, не блистала в учебе или кружках.

В глазах отца я была просто лишним ртом до восемнадцати.

И это не то, что я придумала. Он повторял мне это бесчисленное количество раз.

После пятого или шестого раза я стала невосприимчива к этим словам.

Ему было все равно на меня — а мне было все равно на его абсурдные ожидания. Я никогда не стану мальчиком, и не было смысла пытаться угодить человеку, чей мозг застрял в пятидесятых.

Я устала выпрашивать любовь у человека, который, по его же словам, никогда не хотел меня.

Но за Джоуи я переживала. За то давление, которое отец давил на него, — из-за чего я чувствовала себя виноватой каждый раз, когда он приходил мне на помощь.

Он был в выпускном классе средней школы: ГАА, частичная работа на заправке, экзамены, девушка Ифа…

Я знала: когда больно мне — больно и ему. Я не хотела быть грузом на его шее, человеком, которого постоянно нужно спасать. Но так было столько лет, сколько я себя помнила.

Честно говоря, я больше не могла смотреть на разочарование в глазах брата в той школе. Проходить мимо него в коридоре, зная, что, взглянув на меня, он оседает взглядом.

Нужно отдать должное: учителя в БМШ пытались защитить меня от стаи. Куратор, миссис Фэлви, даже организовала раз в две недели встречи со школьным психологом во втором году обучения, пока финансирование не урезали.

Мама из последних сил наскребла деньги на частного психолога, но при €80 за сеанс, и учитывая, что я должна была фильтровать слова по маминой просьбе, я сходила к ней всего пять раз — и солгала маме, что мне стало лучше.

Лучше не стало.

Мне никогда не становилось лучше.

Просто я не могла больше смотреть, как мама мучается.

Я ненавидела быть финансовой обузой, поэтому проглатывала боль, натягивала улыбку и каждый день шагала в ад.

Но травля не прекращалась.

Ничего не прекращалось.

Пока однажды все не остановилось.

Неделю до рождественских каникул — всего через три недели после похожего инцидента — я вернулась домой в слезах, с разорванным школьным джемпером и скомканными салфетками в носу, чтобы остановить кровь после избиения девчонками из пятого класса, которые яростно заявили, будто я «подкатывала» к чьему-то парню.