— Потому что он тебя обидел, Шэннон!

— Это была случайность.

— Я звоню мистеру Туми.

Мама повернулась, чтобы вернуться на кухню за телефоном, и я побежала за ней.

— Не надо, мам, не надо!

— Дай мне телефон, Шэннон, — приказала мама, когда я вырвала его у нее из рук. — Прямо сейчас.

— Ты даже не знаешь почему! — закричала я, прижимая ее мобильный к груди.

— Мне все равно, — рявкнула мама и вырвала телефон. — Он знает правила. Ему все объяснили очень четко. Он не должен был с тобой разговаривать. Его предупреждали, Шэннон. Без всяких намеков. За то, что он сделал с тобой, его следовало бы отстранить. К тому времени, как я с ним закончу, он будет наказан.

— Джонни здесь не проблема, — с трудом выдавила я. Сердце бешено колотилось, мысль о том, что Джонни снова попадет в неприятности, закружила голову. — Он извинился за случившееся. Он заменил мою форму. Он заступился за меня в школе, когда мальчик меня донимал. Он был ко мне только хорош. Мама, только хорош.

Моя мама была не большой женщиной, но при ее росте пять футов и три дюйма и четырех с половиной месяцах беременности я в этот момент чувствовала себя крошечной.

Когда ее пальцы начали нажимать кнопки телефона, я достигла предела.

— Я опоздала на автобус! — закричала я в панике, когда она начала набирать номер. — Я боялась опоздать. Боялась вернуться домой поздно к нему. Я села в машину потому что была в отчаянии! Потому что знала, что он сделает, если я дождусь следующего автобуса!

— Шэннон, — шептала мама, остановившись на полпути, — тебе не нужно бояться возвращаться домой.

— Разве нет? — я откинула волосы с лица и указала на шрам на виске.

Тот самый, который оставил отец, когда чуть не покалечил меня бутылкой виски, когда мне было одиннадцать.

Таких шрамов было много, но она уже знала о них.

— Ты так озабочена тем, чтобы бороться с обидчиками в школе, мам, — всхлипывая, я говорила, слезы текли по щекам. — Когда самый главный из них живет прямо под этой крышей.

Мама вздрогнула, словно я ударила ее по лицу.

Я не ударила.

То, что она ощущала сейчас, было холодной, жесткой реальностью, бьющей ее прямо в лицо.

— Оставь Джонни в покое! — закричала я во все горло, голос визжал от ярости. — Он здесь ни в чем не виноват! Абсолютно ни в чем.

Мне было все равно.

Если я разбудила отца — значит, разбудила.

Если он меня побьет — я заживу.

Я уже не могла себя сдерживать, вся моя забота была направлена на парня, который не заслуживал быть втянутым в мое безумие.

— Я серьезно, мам, — предупредила я, голос дрожал. — Позвони в школу и устроишь Джонни неприятности — я расскажу им все, что ты не хочешь, чтобы они знали!

Мама схватила себя за грудь и покачала головой.

— Шэннон…

— Все, — выдавила я.

На этот раз, когда я обернулась, я не оглядывалась.

— Шэннон, подожди, — прозвучали последние слова, прежде чем я закрыла дверь перед своими проблемами.

Я подняла голову к бурному небу и закрыла глаза, ощущая, как дождь бьет по коже.

Я стояла посреди проливного мартовского ливня и молилась о божественном вмешательстве или хотя бы о небольшой передышке от ада, которым была моя семья.

Я больше не хотела возвращаться в тот дом.

Зная, что выбора нет и мне придется вернуться, я ощущала особый вид ада.

Впервые в жизни я хотела иметь безопасное место, куда можно убежать, а не от чего.

Я чувствовала, как медленно умираю в этом доме.

В своем доме.

Где должна была класть голову.

Где должна была чувствовать себя в безопасности.

Дверь за моей спиной открылась, и все мышцы тела напряглись в ожидании ужаса.

Он проснулся, и мне конец.

— Шэннон, — голос моей матери прозвучал в ушах, немного рассеяв страх, который грозил меня задушить. — Ты забыла пальто.

Я, словно камень, повернулась и увидела маму в дверях с моим пальто в руках.

— Тебе нужно пальто, — объяснила она густым тоном, указывая рукой на небо. — Прогнозируют еще один шторм.

— Тебе никогда не надоедает, мам? — спросила я, голос дрожал. — Тебе никогда не надоедает притворяться?

Ее лицо изменилось.

— Шэннон…

Она сделала шаг ко мне, я отступила три.

Я больше не могла так продолжать.

Я больше не могла так жить.

Я выложила свое сердце перед матерью.

А она волновалась из-за пальто.

— К черту это пальто, — вырвалось у меня, когда я рванула к автобусной остановке, отчаянно желая поставить хоть какое-то расстояние между собой и семьей. — К черту мою жизнь!

ГЛАВА 21

Закрытие

Шэннон

Когда я пришла в школу, злость ни на дюйм не ослабла.

Я была так зла, что почти ощущала ее вкус, и, в какой-то извращенной форме, мне нравилось это чувство.

Это было лучше, чем обычная отчаянность и страх, которые обычно захлестывали меня.

Злость делала меня смелой и давала ту самую «голландскую смелость», необходимую, чтобы сделать то, что нужно.

Несмотря на то, что мой мозг говорил мне, что это плохая идея, я знала: нужно действовать.

Я собиралась прояснить несколько вещей с Джонни Кавана, а потом уйти с чистым сердцем и спокойной совестью, потому что не могла игнорировать слова матери.

Подпитываясь адреналином, все еще циркулирующим по моим венам после утренней ссоры с мамой и вчерашнего хаоса, я глубоко вдохнула и шагнула по коридору к раздевалке старшеклассников пятого года.

Когда я заметила Джонни, опирающегося на шкафчики в конце коридора, разговаривающего с парой старших ребят, я выдохнула с усилием.

Невидимость — это одновременно прекрасная вещь и необходимый инструмент выживания для таких, как я.

Общение с будущей звездой ирландского регби было словно вставить шестифутовый гаечный ключ в механизм.

Собрав всю смелость, я подошла к нему, полагаясь на адреналин, подталкивавший мои ноги вперед.

Его голова резко поднялась, как только я приблизилась, острый взгляд синих глаз настороженно изучал меня, но я не остановилась.

Я не могла.

— Мне нужно с тобой поговорить, — сказала я, дрожа от головы до пят, ощущая взгляд тысяч глаз, будто все они следили за мной.

Я ожидала двух вариантов: либо Джонни прогонит меня, либо согласится уйти в тихое место, чтобы поговорить.

Когда Джонни приподнял подбородок и сказал одно слово: «Уйди», я поняла, что мой первый вариант оказался верным.

Адреналин и смелость мгновенно покинули меня, и плечи опустились.

Кивнув, я повернулась уйти, чувствуя себя полностью опустошенной, но тут теплая рука обвила мое запястье и подтянула обратно к его стороне.

— Не ты, — прошептал Джонни мне на ухо, поставив меня перед собой. — Они. Его голубые глаза бросились на двух старших ребят, наблюдавших за нами с любопытством, и в тоне, не оставляющем вопросов, сказал: — Убирайтесь.

Я с изумлением наблюдала, как двое парней, с которыми он говорил, вместе с семью другими учениками, зависшими в коридоре, просто развернулись и ушли.

— Вау, — выдохнула я, когда мы остались одни в коридоре. — У тебя реально есть влияние в школе.

Я повернулась к нему и снова, как всегда, подняла голову, чтобы увидеть его лицо. — Это было эпично.

Джонни ответил мальчишеской усмешкой, которая быстро сменилась хмурым выражением, когда он посмотрел на меня.

— Что случилось? — потребовал он, сверля меня взглядом. — Кто тебя довел до слез?

— Что? — я выдохнула, качая головой. — Я не плачу.

— Твои глаза красные и опухшие, — сухо сказал он. — Ты плакала. Его глаза переместились на мою щеку. — Что с твоим лицом?

— Что?

— Твое лицо, — пробормотал он. — Щека красная.

— Все в порядке, — выдавила я, делая шаг назад от его чрезмерно внимательных глаз.

Только тогда я заметила, что он все еще держит мое запястье.

Очевидно, Джонни тоже это заметил, потому что быстро отпустил мою руку, отступил и провел рукой по растрепанным волосам. — Что случилось с твоим лицом?