Сейчас он крутился в моем портативном Discman, и я слушала его на повторе каждую ночь перед сном.

Сосредоточившись на словах, которые знала наизусть, я пыталась успокоиться, но панк-рок ритм, похоже, только раззадорил моего водителя: едва мы выехали на главную дорогу, как Джонни вдавил педаль в пол.

Когда стрелка перевалила за 120 км/ч, я закрыла глаза и перестала дышать.

Прикрывая лицо руками, я подсматривала между пальцами и стонала, когда встречные фары мчались мимо.

— Что с тобой? — протянул он, уменьшая громкость. — Шэннон? Все в порядке?

— Ты едешь слишком быстро, — выдавила я.

— Расслабься, мы едем по лимиту, — ответил он, но сбавил скорость. — Я хороший водитель. Ты в безопасности со мной.

— Ладно, — пробормотала я, все еще ощущая, что едем быстрее ста километров в час. — Но мне спокойнее, когда медленнее.

Джонни тяжело выдохнул и сбавил еще сильнее.

— Теперь довольна? — он постучал по приборной панели.

Я наклонилась и посмотрела на спидометр.

80 километров.

— Да, — выдохнула я, мышцы чуть-чуть расслабились. — Спасибо.

Откинувшись на спинку, я снова посмотрела на него.

Он смотрел вперед, одна рука на коробке передач, локоть другой — на двери.

Будто чувствуя мой взгляд, Джонни глянул косо и поймал меня с поличным.

Я слабо улыбнулась.

Он ответил взглядом, полный напряжения, без улыбки.

Моя улыбка исчезла.

Низким, раздраженным рыком он вернулся к дороге.

Покачав головой, пробормотал что-то непонятное, сжимая руль.

Чувствуя себя оттолкнутой, я сложила руки на коленях и уставилась в лобовое стекло, не решаясь снова взглянуть на него.

Мы не разговаривали до конца пути, только музыка из стерео прорезала густую тишину.

— Слушай, — наконец сказал Джонни, когда огни Баллилагина появились впереди. — То, что я рассказал тебе про операцию… Я бы ценил твою сдержанность.

Сдержанность?

Он смущен из-за травмы паха?

Он должен попробовать иметь бесполезного отца, чьи единственные таланты — спускать пособие на азартные игры и оставлять мою мать беременной, гуляя на стороне.

Раздраженная, я посмотрела на него:

— Кому я буду это рассказывать, Джонни?

— Твоим друзьям, — ответил он, а затем более тихо пробормотал: — Моим друзьям.

— Ну, я никому не скажу, — сказала я, раздраженно и обиженно. — Я не болтушка.

Он сжал руль, но не ответил.

Раздраженная внезапной формальностью его голоса, не говоря уже о том, что он последние пятнадцать минут меня игнорировал, я посмотрела на его профиль и проревела:

— Зачем мне вообще кому-то это рассказывать?

— За тем, — выдавил он, глядя на дорогу. — Я знаю, какие девчонки.

«Какие девчонки?»

Если он считает меня «такой же, как все», зачем тогда со мной разговаривал?

Зачем задавал вопросы, заставляя чувствовать себя комфортно?

Зачем вообще со мной связываться?

— Ты нелеп, — пробормотала я.

— Я осторожен, — спокойно поправил Джонни. — Мне не стоило ничего тебе говорить, это было невероятно безрассудно с моей стороны, а теперь я прошу тебя сделать мне одолжение и сохранить это в тайне. У меня здесь многое на кону, Шэннон, и если кто-то узнает, это может реально мне навредить. Больше, чем ты можешь себе представить.

Я сложила руки на груди. — Ладно.

— Ладно? — переспросил он настороженно.

— Да, — сухо ответила я, глядя вперед. — Ладно.

— Отлично. — Он тяжело выдохнул. — Спасибо. — Через несколько секунд добавил: — Я ценю это.

Тишина снова окутала нас — густая, тяжелая и невыносимая.

Я была в замешательстве из-за поворота событий.

Он играл со мной?

Это была игра?

Манипулируя моими эмоциями, создавая ложное ощущение безопасности и доброжелательности в школе?

Обещая дружбу, а затем внезапно забирая ее?

Это не в первый раз.

Я должна была это предвидеть и злилась на себя за то, что так легко опустила защиту.

Черт!

— Ты в порядке? — спросил он, нарушая тишину.

Я не отвечала.

Я слишком старалась не заплакать.

— Шэннон, я не… — начал Джонни, но замолчал. Он потер подбородок, затем опустил руку на руль. — Я не… — снова замялся, качнув головой. — Забудь.

Я не стала пытаться узнать, что он хотел сказать.

Я не хотела это слышать.

Отстранившись от источника моего замешательства — моего водителя — я сосредоточила все силы на том, чтобы игнорировать его и держать эмоции под контролем.

Если бы я могла сейчас выскочить из машины, я бы это сделала, но он был быстрым водителем, и я не хотела испытывать судьбу после прыжка.

— О чем думаешь? — наконец сказал Джонни, поворачивая налево на мою улицу.

Это был крутой подъем к дому с сотнями домов по обе стороны дороги, мой на самом верху.

Многие дома были заброшены, другие — в запустении, с неухоженными садами — мой в том числе. Сейчас мне было плевать на его мнение.

Я глянула на него с раздражением. — Хочешь знать, о чем я думаю?

Джонни посмотрел на меня косо, глаза полны жара и едва сдерживаемого раздражения, затем кивнул и вернулся к дороге.

— Ладно, — рявкнула я, сдерживая слезы, и рассказала, что думала. — Я думаю, ты параноишь насчет того, что кто-то узнает о твоей травме, потому что понимаешь, что тебе не стоило играть.

Слова вырвались из меня сами.

Но вместо того чтобы извиниться или забрать их, я продолжила, шокируя сама себя эмоциями в голосе:

— Я думаю, что ты отрицаешь процесс заживления, и я знаю, что тебе больно. Ты хромаешь в школе. Знаешь об этом? Всегда. Другие могут не замечать, а я вижу. И ты делаешь это все время! Так что, я думаю, ты играешь с телом в опасную игру, Джонни. И если бы твои врачи знали, как сильно тебе больно, они никогда не разрешили бы тебе играть.

— Я думаю, что это была ужасная ошибка — мне не следовало соглашаться на поездку с тобой. Я думаю, ты слишком резко реагировал сегодня. Я думаю, ты вел себя отвратительно. И я думаю, нам лучше больше не разговаривать.

Я глубоко вздохнула, грудь тяжело поднималась от напряжения.

Лицо горело, но я гордилась собой за откровенность.

Такой всплеск эмоций был редкостью для меня с кем-то вне семьи, но я была рада.

Судя по всему, это многое говорило о том, что я чувствовала себя достаточно комфортно рядом с этим мальчиком, чтобы взорваться, хотя мне было трудно понять свои ощущения.

Пока что я оставалась в замешательстве и разочаровании.

— Слушай, я ценю твою заботу, — наконец выдавил он, сделав паузу, прежде чем добавить, — по крайней мере, думаю, что это забота. Но это не нужно. Я справлюсь…

— Ты явно не справляешься, — перебила я.

— Ты понятия не имеешь, о чем говоришь! — взорвался он. — Я понимаю, что ты хочешь как лучше, но я знаю свое тело. Я знаю, что со мной.

— Конечно, не имею, — пробормотала я, повернувшись к окну. — Как все девчонки.

— Ты не знаешь, — продолжил он. — Ты не знаешь меня, Шэннон.

Силы меня покинули, и я выдохнула.

— Ты прав, Джонни, — прошептала я. — Я не знаю тебя.

— Перестань это делать! — рявкнул он, проводя рукой по волосам. — Черт.

— Что делать?

— Искажать мои слова, — ответил он сердито. — Не давать объясниться. Это подлость, и я не могу — черт! — он резко затормозил, чтобы объехать брошенный велосипед на дороге. — Черт возьми. Что с людьми? Разве дорога — место, чтобы бросать велосипед?

— Можешь меня здесь высадить, — спокойно сказала я, отстегивая ремень. — Я дойду сама.

Дверь была открыта, я уже выскочила из сиденья, прежде чем он успел ответить.

Хлопнув дверью, я открыла заднюю и полезла в груды мусора и грязной одежды за сумкой.

— Шэннон, подожди, не уходи…

— Пока, Джонни, — прошептала я, закрывая дверь и переходя на тротуар.

Я не обернулась, когда он опустил окно и трижды позвал меня по имени.

И не обернулась, когда он подъехал к тротуару, выбрав вместо этого путь через переулок, с опущенной головой и горечью сожаления на плечах.