Когда я вернулась в школу на следующей неделе, я ожидала потока насмешек и издевок.

Стыд — сложное чувство для меня, оно иногда буквально не давало мне жить.

Весь день я провела в липком, тревожном ожидании беды.

Но ничего не произошло.

За исключением пары любопытных взглядов и многозначительных ухмылок от игроков регби — ну да, они видели меня в одном белье — я осталась относительно невредимой.

Мне было трудно понять, как такой унизительный эпизод мог пройти молчанием.

Это казалось нелогичным.

Никто не упоминал тот инцидент на поле.

Будто его и не было.

Если бы не оставшаяся головная боль, я бы сама сомневалась, произошло ли это.

Дни сменялись неделями, а тишина оставалась.

Ничего никто не сказал.

Это больше не вспоминали.

Меня не трогали.

И у меня был покой.

Почти месяц прошел после случившегося, и я неожиданно оказалась втянутой в устойчивый ритм — рядом с Клэр и Лиззи.

Я впервые начала ловить себя на том, что рада идти в школу.

Это был самый странный поворот в моей жизни, учитывая, что большую ее часть я школу ненавидела. Но Томмен стал для меня чем-то вроде безопасного места.

Вместо обычного ужаса, когда я сходила с автобуса, я чувствовала только огромное облегчение.

Облегчение — уйти из дома.

Облегчение — быть вне зоны буллинга.

Облегчение — оказаться подальше от отца.

Облегчение — наконец дышать хотя бы семь часов в день.

Я привыкла справляться в одиночку, быть одной, сидеть одной, есть одной — ну, вы поняли.

Я была одна всегда, поэтому мое нынешнее положение, или, точнее, новый виток в моем социальном статусе, оказался неожиданным.

Говорят, в количестве есть сила, и я этому абсолютно верю.

Мне было лучше рядом с подругами.

Может, это подростковая неуверенность, а может, последствия прошлого, но мне нравилось, что теперь мне не нужно идти на урок одной, что рядом всегда есть кто-то, кто скажет, если у меня что-то в зубах.

Их дружба значила для меня больше, чем они могли себе представить. Она была моей системой поддержки, моей защитой в моменты паники и неопределенности.

В моей старой школе я была настолько напряжена и подавлена, что постоянно отставала и почти каждую ночь сидела допоздна, пытаясь нагнать материал.

Теперь, когда надо мной больше не висела угроза нападок, я легко справлялась с уроками, буквально проглатывала их.

Я даже сдала большинство предварительных экзаменов, кроме математики и бизнеса.

Сколько бы я ни учила, эти предметы мне не давались.

Но по естествознанию я получила первую А с самого первого года — и это меня утешало.

На обеде я сидела с девочками — не из жалости за столом брата и его друзей, а в настоящей компании.

У меня никогда не было такой нормальности.

Мне никогда не было безопасно.

Но теперь да.

И я подозревала, что он имел к этому отношение.

Джонни Кавана.

Ну правда, кто же еще?

У меня не было такого влияния. А значит — он.

Не могло быть случайностью, что весь инцидент будто стерли из памяти.

Я видела его много раз после того дня — проходя мимо в коридорах, в столовой — и хотя он никогда ко мне не подходил, он всегда улыбался, проходя мимо.

Честно говоря, я удивлялась, что он вообще мне улыбался, учитывая, как моя мама накинулась на него перед кабинетом директора.

Я не знала, стоит ли извиняться за ее поведение или нет.

Мама тогда сильно перегнула — почти угрожала ему. Но с другой стороны, из-за действий Джонни я попала в больницу, а потом на неделю осталась дома с отцом… В общем, я решила не извиняться. Да и было уже поздно.

Подойти к нему спустя почти четыре недели — это было бы странно.

От подруг — и шепотов в туалете — я узнала много нового о Джонни Кавана.

Он был в пятом классе — это я знала.

Из Дублина — тоже не новость.

Очень популярный — ну, этого сложно было не заметить, учитывая, как вокруг него всегда толпились люди.

Настоящий любимчик девушек — опять же, очевидно.

И, несмотря на его ужасную неточность на поле в тот день и то, что он меня травмировал, он считался отличным игроком.

Капитан школьной команды. А это — популярность, внимание, влияние на учеников и учителей.

О регби я не знала ничего, наша семья жила ГАА, и мне было наплевать на школьную иерархию, потому что я всегда была внизу. Но описания девочек никак не совпадали с тем человеком, которого встретила я.

С их слов он был агрессивным, надменным, вспыльчивым, невероятно красивым и с ужасным характером.

Высокомерный богатый спортсмен, одержимый игрой, который выкладывается на поле и ведет бурную жизнь вне его. Девушки постарше — якобы его слабость.

Может, все это и правда. Но мне сложно было соотнести эти слухи с тем, что я видела.

Память о том дне все еще была туманной, события — путаницей. Но его я помнила.

Помнила, как он заботился обо мне.

Как не отходил до прихода мамы.

Как прикасался — большими и грязными, но нежными руками.

Как говорил так, будто ему важно услышать меня.

Как слушал мои сбивчивые фразы, будто они значили что-то для него.

Я помнила и стыдные моменты — те, что потом не давали мне уснуть, заставляя краснеть и вспоминать обрывки слов и образов.

Те, о которых я боялась думать.

Конверт я сохранила. Тот, что нашла в шкафчике в первую неделю после возвращения — с каракулями на передней стороне: «От моих людей твоим».

Две купюры по пятьдесят евро я отдала маме. Но конверт спрятала под подушку.

Я не знала, почему не выбросила. Точно так же, как не понимала, почему каждый раз при виде него меня бросало в холодный пот, руки становились влажными, сердце учащало ход, а живот завязывался узлом.

Ну ладно — понимала.

Причина была очевидной.

Он был красивым.

Каждый раз, когда я видела его в коридоре, казалось, все чувства и гормоны, которые спали во мне пятнадцать лет, резко просыпались.

Я ощущала его слишком остро; мое тело напрягалось, когда наши руки случайно задевали друг друга в толпе.

Но дело было не только в красоте или силе.

Дело было в том, каким он был тогда.

На прошлой неделе, когда Лиззи поймала меня за тем, что я пялюсь на Джонни Кавана, она решила выложить все, что знает.

По словам Лиззи, он никогда не встречался с кем-то всерьез, хотя у него была история с Беллой Уилкинсон.

Пара долгое время встречалась вместе.

Белла была на пару лет старше его, более опытной и, судя по рассказам Лиззи, переданными ей мальчиками, сосала член, как Дайсон.

Так что да, можно было с уверенностью сказать, что Джонни получил от нее немалое количество минетов и бог знает чего еще.

Я была просто благодарна, что у нас дома был пылесос Генри, а не модный Дайсон, поэтому я не давилась каждый раз, когда убирала свою комнату под этот конкретный образ.

Хотя меня это не удивило.

Джонни было почти восемнадцать.

У меня было два старших брата, поэтому я прекрасно знала, чем занимаются парни этого возраста за закрытыми дверями спальни.

Информация была удручающей, но мне нужна была прохладная доза реальности, чтобы укрепить свою решимость и погасить надежды.

Было ужасно неудачно впервые влюбиться в такого человека, как он, учитывая, что мы говорили только один раз, и он был связан с выпускницей с умелым ртом.

Не то чтобы он хотя бы отдаленно интересовался мной, если бы это было не так.

Мне понравилось быть в безопасности.

В моем мире невидимость равнялась безопасности.

Я была счастлива быть обоями и сливаться с толпой.

А Джонни Кавана был полной противоположностью невидимости, насколько я могла себе представить.

До него я никогда не интересовалась противоположным полом. Я никогда никем не интересовалась. Но он?

Я обнаружилс, что ищу его в школе, просто чтобы посмотреть.

С моей стороны это было жутко и по-сталкерски, но я, честно говоря, не могла с собой ничего поделать.